Ночь в замке, стр. 4

– До чего же это несправедливо. Из вас получились бы замечательные родители.

– Возможно. Теперь мы никогда этого не узнаем. – Ее слова прозвучали неожиданно резко. – Прости. Что поделать, если вот так.

– Но есть же и другие… – Жанна не договорила, сообразив, что пока преждевременно обсуждать варианты. – Прости. Мне, наверное, не стоило это говорить.

– Да. Можно усыновить. Или прибегнуть к помощи донора. Но мне кажется, Пирс не горит желанием делать ни то ни другое.

– А ты?

– Я не знаю. У меня в голове полнейший сумбур. – Лизмей сделала глоток вина, понимая, что это вряд ли поможет ей прояснить мысли, зато может притупить боль. – В общем, скорее всего, мы сегодня не придем.

– Разумеется. Повиси пару секунд. – Жанна прикрыла трубку ладонью, но Лизмей все равно услышала ее приглушенный голос: – Конни, милая. Я шесть раз уже тебе сказала. Надень пижаму.

Конни. Ее крестница. Ее хорошенькая, как феечка, крестница, с вечно спутанными белокурыми кудряшками. В свои почти восемь она все еще любила сидеть у Лизмей на коленях, когда та читала ей Беатрис Поттер. При мысли о теплоте ее тельца у Лизмей снова перехватило горло. Она всегда была уверена, что рано или поздно у нее будет своя феечка. Или, может быть, бутуз с такими же, как у Пирса, прямыми каштановыми волосами и мосластыми коленками. Или оба сразу. Мальчик и девочка.

Все это были пустые мечты. Не будет ни мальчика, ни девочки.

– Как Пирс?

Голос Жанны вновь окреп.

– Раздавлен, – отозвалась она. – Безутешен. Я не знаю, что делать. Он ушел к себе в кабинет. Не хочу лезть к нему с разговорами.

– Франция, – сказала Жанна. – Отвези его во Францию. Уезжайте из Фулема. Уезжайте из Лондона. Можете пожить в нашем летнем домике.

– Правда?

– Конечно. Все равно до июня там никого не будет, а мы сами поехать не можем из-за… – Она осеклась, и Лизмей поняла, что она собиралась сказать. Они не могли никуда поехать из-за Конни и ее младшего брата Арчи, потому что им нужно было ходить в школу. – Правда. Это пойдет вам на пользу. Во Франции все и всегда кажется лучше. Будете есть от пуза и дышать свежим воздухом. В апреле там просто чудесно, и ты заодно посоветуешь мне, какие шторы вешать в комнатах на чердаке. Они у меня следующие по списку.

Жанна унаследовала от матери старый дом в Провансе, и они с Дуги с невероятной щедростью делились им с друзьями. И Жанна была права: во Франции все и всегда в самом деле казалось лучше, в особенности на солнышке, за бутылкой розового вина и большой тарелкой сыра. Возможно, это был ответ.

– Спасибо тебе, – произнесла Лизмей. – Посмотрим, что скажет Пирс.

– Зачем вообще его спрашивать? Забронируй место на пароме. Я позвоню мадам Кель-Кошмар и скажу ей, что вы едете. Она все подготовит и передаст вам ключи.

Лизмей почувствовала прилив любви к подруге. Ей представилось, как та стоит в холле в твидовой мини-юбке, свитере из «Бенеттона» и коротеньких остроносых полусапожках, с блестящими темными волосами, перехваченными ободком на манер диснеевской Алисы – ни дать ни взять двенадцатилетняя девчонка. Но Жанна была далеко не дура. Ее широко распахнутые глаза не упускали ни одной мелочи. Ни дорогущего роскошного пальто за смешные деньги в благотворительной комиссионке. Ни свободного местечка в забитом многоэтажном паркинге, когда они приезжали в театр в Вест-Энд.

– Спасибо тебе, – повторила она еще раз.

В глубине души ей хотелось попросить подругу приехать, чтобы она могла уткнуться в нее, вдохнуть запах ее духов и хоть немного утешиться, но она подозревала, что Пирс сейчас рад гостям не будет. Он переживал горе в одиночестве, и, разумеется, рана была еще слишком свежей. Интересно, чем он там занят? Прикладывается к бутылке «Гленморанджи», которая стоит у него на книжной полке? С отсутствующим видом смотрит в окно? Ее вдруг охватило желание пойти проверить, как он там, полностью противоречившее инстинктивному решению оставить его в покое, принятому ранее.

– Ладно, я пойду, – сказала она Жанне. – Может, увидимся на выходных.

– Держись, дорогая.

Лизмей повесила трубку и еще некоторое время сидела, обводя взглядом кухню. Она обустроила все здесь точно в соответствии со своими желаниями, когда ушла с работы по совету врача, в тот момент они еще подозревали, что проблема в ней. Ярко-желтые стены, кремовые кухонные шкафчики, дорогущие занавески из магазина «Дизайнерс гилд» с узором из груш и яблок, которые поднимали ей настроение каждый раз, когда она задергивала их. Сосновый стол, который она нашла в лавке старьевщика, очистила от старой краски и ошкурила. Шероховатая керамическая плитка на полу. На мгновение ей представился высокий стульчик с краю, тарелочка и чашка со смешными зайцами на комоде, разноцветные магнитные буквы на холодильнике, из которых Пирс составлял бы плохие слова, чтобы смешить их детей. Яйца в мешочек с нарезанными на длинные узкие полоски тостами, бутерброды с мармайтом [8], запеченную фасоль из консервной банки, печенье в шоколадной глазури, рыбные палочки, пюре с сосисками… и впервые после того, как врач вынес им приговор, на глазах у нее выступили слезы, но она сморгнула их.

Она должна держаться ради мужа.

Кстати, надо проверить, как там Пирс. Она взбежала по лестнице и открыла дверь в его кабинет. Он сидел за столом и, услышав ее шаги, обернулся с широкой улыбкой.

– Привет, дорогая, – произнес он и, взглянув на часы, поднялся. – Пора выходить, а не то опоздаем.

– Куда выходить? – не поняла она.

– В «Луиджис». Времени уже почти семь. Я умираю с голоду. Пожалуй, закажу-ка я сегодня лазанью.

Она была поражена, как быстро он оправился от удара. Ну, то есть не совсем чтобы оправился, просто Пирс каким-то непостижимым образом всегда умудрялся взять себя в руки. Наверное, во многом благодаря тому, что его совсем маленьким отправили учиться в школу-интернат. Ей вспомнилось, как они однажды обсуждали образование их будущих детей – будущих детей! Какая самонадеянность! И оба сошлись во мнении, что никогда не отправят их в такую школу. Несмотря даже на то, что этот опыт закалил характер Пирса. Он не жаловался никогда и ни на что – будь то холод, жара, недоедание или неважное самочувствие. Он был олицетворением стоицизма, причем стоицизма с улыбкой на устах. Как сейчас.

Он поспешил в спальню, чтобы снять галстук с рубашкой, в которой ходил на прием к врачу, и, натянув джемпер, побрызгал себя туалетной водой «Саваж». Лизмей последовала его примеру и сменила темно-синее в белый горошек платье на джинсы. Солнце светило в окна их спальни, как светило всегда. Вот только они изменились. Они переговаривались друг с другом бережно, осознавая собственную уязвимость и хрупкость, как будто были сделаны из стекла. Лизмей казалось, что одно ее неосторожное слово способно разбить его. Все ее мысли были только о предстоящем вечере. Что они скажут, когда войдут в ресторан? Как все отреагируют? Будут ли они чувствовать себя неловко? Никто не любит ни выслушивать чужие плохие новости, ни смотреть на чужое горе.

Может, снова позвонить Жанне и попросить, чтобы она все всем рассказала до их прихода? Или сначала посоветоваться с Пирсом? В конце конов Лизмей решила, что это их самые лучшие, самые близкие друзья и все они дорожат друг другом, поэтому они просто придут, а там будь что будет. В конце концов, самое худшее уже произошло, так чего им бояться?

Держась за руки, они зашагали в сторону бара, до которого от их дома было чуть меньше мили. На эту крошечную жемчужину они наткнулись совершенно случайно, и теперь это место стало постоянным для встреч с друзьями. Перед последним поворотом Пирс резко остановился. Он посмотрел вверх, на небо без единого облачка, и несколько раз глубоко вздохнул.

– Прости меня, – сказал он.

– Простить?! – эхом отозвалась она, не веря своим ушам. – Дорогой, тут не за что извиняться. Нет здесь твоей вины. И это не имеет никакого значения.