Ночь в замке, стр. 5

Он с трудом сдерживал слезы.

– Все в порядке, – сказала она. – Все в порядке. У нас есть наша семья.

Пирс посмотрел на нее остекленевшим взглядом. Губы его дрожали.

– У меня есть ты, – сказал он. – Прекрасная и удивительная ты. А что есть у тебя?

– Ты – мой мир, – отозвалась она. – Мое все.

Он вдруг весь как-то изломился и, уткнувшись Лизмей в плечо, зарыдал, как маленький мальчик в свою первую ночь в интернате. Она никогда не видела, чтобы он так плакал. И не знала, что сказать. Она уже несколько раз повторила ему, что самое худшее они уже услышали и теперь постараются взять от своей совместной жизни самое лучшее.

Наконец он перестал плакать и посмотрел на нее.

Она любила каждую его клеточку. С той самой минуты, когда увидела, как он дурачится в пабе «Белая лошадь», показывая какой-то фокус и при этом прекрасно понимая, что навряд ли ему поверят зрители, и тем не менее удерживая их внимание до последнего. Переезжая в Лондон, она была уверена, что столица кишит потенциальными любовниками, однако ее ждало жестокое разочарование. Все, с кем она пыталась встречаться, оказывались либо слишком скучными, либо слишком самовлюбленными, либо откровенными идиотами. А Пирс, хотя и валял дурака, совершенно определенно таковым не являлся. Лизмей смотрела, как он пробирается сквозь толпу, которую собрал вокруг себя, болтая, смеясь, хлопая людей по плечу. Люди любили его, и он отвечал им тем же. Он держался уверенно, но без намека на заносчивость, чего она в мужчинах совершенно не переносила.

Теперь же при виде любимого лица, такого круглого и мальчишеского, глаз, обыкновенно искрившихся озорством, а сейчас покрасневших, как у кролика, у Лизмей сжималось сердце. Никакие ее слова не могли унять его боль. Никакие утешения не способны были поднять дух мужа. Требовалось время. Когда-нибудь ему станет легче, но сейчас она никак не смогла бы убедить его в этом.

Какое-то время они молча стояли посреди улицы, прильнув друг к другу. Это было первое серьезное потрясение в жизни Пирса. Он всегда был баловнем судьбы, все давалось ему легко и просто: и в учебе, и в спорте, и в дружбе. Он не ждал от жизни такого удара. И он всегда был человеком действия, способным решить любую проблему, найти выход из любой ситуации, и услышать, что он ничего не может сделать, что никто ничего не может сделать, было для него неожиданностью.

– Ладно, – проговорил Пирс, взяв себя в руки. – Поплакали – и будет. Я такой голодный, что готов съесть слона.

С этими словами он расправил плечи и зашагал вперед.

– Bella! [9] – с распростертыми объятиями приветствовал их Луиджи, как всегда импозантный в своем белоснежном фартуке.

С тех пор как они обнаружили его ресторанчик, дела у него пошли в гору; Луиджи постоянно спрашивал у них совета, что он может изменить, чтобы привлечь больше посетителей, и недостатка в идеях у них не было. Мало-помалу он модернизировал свое заведение, сделав его более уютным. Они даже убедили его включать более современную музыку. Сейчас из динамиков лился бархатный голос Шаде: Луиджи был большим ее поклонником.

– «Smooth Operator» [10], – произнес он, указывая на себя.

Его ресторан был самым тщательно охраняемым секретом во всем Хаммерсмите [11], главным образом благодаря божественному песто и чесночным гренкам, которые он ставил на стол, едва вы переступали порог: каким-то непостижимым образом хрустящие и мягкие одновременно, они были обжигающе горячими и сочились растопленным маслом. По пятницам они ходили только сюда и никуда больше.

Луиджи понятия не имел об их печальной истории. С ним они говорили исключительно о еде или о его семействе. И о футболе. Когда-то он болел за «Ювентус», но теперь, переехав в Лондон, по совету Пирса перешел на сторону «Тоттенхэма».

– Луиджи, в мае будет финал Кубка Англии, – напомнил Пирс хозяину заведения, пока тот вел их вглубь зала. – Возьмите выходной!

Их компания уже сидела за большим столом на застекленной веранде. Прошлым летом Луиджи побелил заднюю стену, и Лизмей по его просьбе нарисовала на ней виноградную лозу. Брать с него деньги она наотрез отказалась, и тогда он пообещал пожизненно в конце вечера угощать их бесплатным лимончелло.

Они пришли последними. Жанна с Дуги уже, разумеется, были там, и Лотти с Майлзом, и Занна с Кристофером. Главные завсегдатаи их посиделок. Иногда к ним присоединялись и другие, но это был костяк. Кристофер и Майлз вместе с Пирсом учились в школе и в конце концов тоже поселились в Фулеме, а Жанна и Лизмей познакомились в секретарском колледже в Оксфорде. Увидев Лизмей и Пирса, Жанна бросилась им навстречу и обняла подругу.

– Я им все рассказала, ты же не против? – прошептала она Лизмей на ухо, и та покачала головой:

– Спасибо тебе.

То, что они обследуются, не было для друзей секретом, но теперь, получив врачебный вердикт, который никому не хотелось услышать, быть откровенными почему-то было сложнее. Раньше им всегда желали удачи и говорили: «Будем держать пальцы крестиком» – в преувеличенно жизнерадостной британской манере. Теперь же никто не знал, что сказать и куда смотреть. Лизмей с улыбкой обвела взглядом стол, и все неуверенно заулыбались в ответ. Жанна уже обнимала Пирса, и он, кивнув, похлопал ее по спине, как будто хотел подбодрить.

Потом взял со стола бутылку, налил вина в два бокала, протянул один Лизмей и встал в голове стола.

– Что ж, – произнес он, – выпьем же за детей, которых у нас никогда не будет. Не стану делать вид, что не раздавлен этой новостью, но могу сказать только одно: нам очень повезло, что в нашей жизни есть вы и ваши отпрыски. Не будем дальше это обсуждать, потому что в этом нет никакого смысла. Так что выпьем в последний раз за ту жизнь, которая у нас могла бы быть, и закроем эту тему.

Лизмей стиснула в пальцах ножку бокала, поднесла его к губам и сделала большой глоток. Липкая сладость ламбруско хлынула ей в горло, и внутри мгновенно стало тепло. И в очередной раз она поразилась своему мужу, его способности мужественно принять то, что случилось, признать это и в то же самое время дать всем однозначно понять, что тема закрыта.

Как это часто бывает, мужчины и женщины сгруппировались по разные стороны длинного стола. Занна с Лотти, держа Лизмей за руки, принялись нашептывать ей сочувственные слова и подливали вино в бокал.

– Такая страшная засада, – сказала Лотти.

– И ужасная несправедливость.

– Я знаю, – вздохнула Лизмей. – Мне кажется, я сама еще до конца это не прочувствовала.

Но внезапно, сидя с друзьями, она начала понимать, что никогда не будет такой, как они. Что ее… их приоритеты теперь будут разными. До сегодняшнего дня она считала, что они станут четвертой семьей в их маленькой компании, будут одалживать друг другу детские стульчики и стерилизаторы для бутылочек, обмениваться сведениями относительно яслей и прививок, вместе организовывать походы на рождественские спектакли.

Она посмотрела на Пирса. Веселый внешне, он болтал о чем-то с друзьями, а потом повернул голову и перехватил ее взгляд. И улыбнулся такой доброй и такой грустной улыбкой, что сердце у нее защемило от боли – за него, за них обоих, за… ох, это было просто невыносимо. На мгновение ее охватило желание выскочить из-за стола и убежать, но Луиджи уже спешил к ним с дымящимися тарелками с пастой, а Лизмей не хотелось портить никому вечер. Она уткнулась взглядом в свои каннелони со шпинатом. Жанна положила руку ей на локоть. Она всегда все замечала.

– Не надо, – сказала Лизмей и взяла вилку.

Когда ее начинали жалеть, ей делалось только хуже.

Потом, уже в постели, осоловевшие от пасты и лимончелло, Пирс с Лизмей лежали, держась за руки, но ее не покидало ощущение, будто их разделяют многие мили.