Развод. Цена многодетного счастья (СИ), стр. 45

— Мира — женщина, каких поискать надо! — повторно говорит она, тыча пальцем в воздух. — Умная, красивая, троих детей тебе родила, Сонечку вынянчила, хоть там такие сложности, что не каждый бы потянул! Помню, как она мне звонила, рассказывала, как Соня первый раз на неё посмотрела, как она ночами не спали, искали, что поможет. А ты что? Сбежал к какой-то Марине? Ох, Серёжа, я думала, ты мой сын, а ты — копия своего папаши, только ещё хуже! Он хоть честно ушёл, а ты ещё и врал, поди, Мире в глаза смотрел и врал!

— Я знаю, что виноват, — пытаюсь вставить я, но она перебивает, не давая мне шанса.

— Знает он! — фыркает она. — А Мира знает, каково одной с тремя детьми? Маша, вон, подросток, вся на нервах. Дима молчит, как партизан, в футбол гоняет, а внутри, поди, кавардак — я же вижу, он на тебя похож, весь в себя ушёл. Соня особенная, у нее каждый день — как бой, а ты где был? С этой своей Мариной чаи гонял? Да я бы на месте Миры тебе не то что дверь — окно бы не открыла, а ещё и шваброй бы добавила, чтоб мозги на место встали! Ты хоть понимаешь, что натворил? Она же не железная, Серёжа, она живая! Я её сколько раз видела — глаза усталые, круги под ними, как тени, а всё равно улыбалась, ради детей, ради тебя, дурака, который этого не ценил!

Я молчу, сжимаю руль так, что костяшки белеют, а её слова бьют по больному. Она права, и от этого тошно, до рвоты тошно. Мира держалась, пока я сбегал от всего — от Сониного диагноза, который я боялся даже вслух назвать, от Машиных срывов, от Диминой тишины, которая резала сильнее крика.

Думал, что с Мариной будет легче — никаких врачей, никаких истерик, просто тишина и её сын, который смотрел на меня, как на героя. Легче было, пока я не понял, что потерял. А потерял я всё — семью, дом, себя.

— Кто такая вообще эта Марина? — продолжает Нина, и голос её становится ядовитым, как змеиный укус. — Продавщица из ларька с накрашенными губами? Секретарша с длинными ногами, что тебе кофе носила? Или просто дура, которая на чужое позарилась, пока ты свою жену в одиночестве оставил? Ты хоть думал, что с детьми будет, когда к ней побежал? Или в голове только ветер гулял, да бабочки порхали? Я тебя не таким растила, Серёжа, ночами не спала, когда ты с температурой лежал, а ты вот так — взял и плюнул на всё… На все, что Мира для тебя сделала!

— Марина… обычная женщина, — говорю тихо, чувствуя, как стыд жжёт горло. — У неё сын маленький, я думал… не знаю, что я думал. Это была ошибка, мам. Я вернулся, но Мира меня не хочет прощать.

— И правильно делает! — отрезает она, и её голос — как приговор, безжалостный и окончательный. — Ты её предал, Серёжа. Не просто ушёл, а плюнул на всё, что она для тебя делала. Да я бы тебя за такое сама прибила, если б знала! Ты не просто семью бросил, ты их душу вынул, а теперь вернулся, как кот побитый, и ждёшь, что тебя погладят?

Мы подъезжаем к дому, и мама замолкает. Я паркуюсь, выхожу, беру Соню на руки, и ненавижу себя за то, что она это слышит.

— Мира дома? — спрашивает она, не оборачиваясь, и голос её звенит от напряжения.

— Не знаю, — бормочу я, чувствуя, как голос тонет в горле. — Её в школу вызвали, Маша что-то натворила.

— Ну конечно, Маша натворила, — фыркает она. — А ты тут ни при чём, святой нашёлся, весь в белом! Пошли, разберёмся. И моли Бога, чтобы Мира тебя не выгнала с порога, потому что я бы выгнала, да ещё и чемодан в спину кинула!

Мы поднимаемся по лестнице, и я чувствую, как внутри всё холодеет. Мама права — я накуралесил, и теперь она хочет помочь. Только я не знаю, что будет, когда она увидит Миру. И не знаю, как мне жить с этим стыдом, который жрёт меня изнутри. Это не просто упрёки, это правда, которую я боялся увидеть: я предал не только Миру, но и себя, свою мечту о семье, в которой я клялся быть лучше, чем мой отец.

Глава 32

Мира

Я открываю дверь квартиры, и Дима молча скидывает рюкзак у порога, даже не глядя на меня, просто швыряет его в угол, где уже валяются его кеды с развязанными шнурками.

В автобусе я пыталась его разговорить, цеплялась за любую ниточку, чтобы вытащить хоть слово. Села рядом, положила сумку на колени и сказала, стараясь держать голос лёгким, как будто ничего не случилось:

— Дим, как день прошёл? Что-нибудь интересное было?

Он только пожал плечами и отвернулся к окну. Я видела его отражение в стекле — сжатые губы, глаза, устремленные на мелькающие дома, и эта стена между нами, которую я не могу пробить.

Каждый раз, когда он так делает, я чувствую себя беспомощной, как будто я плохая мать, которая не знает, что творится в голове у собственного сына. Как будто я провалила какой-то экзамен, который никто мне не объяснил.

Смотрела на его затылок, на торчащие вихры, которые он не даёт мне подстричь уже месяц, и думала: «Где я ошиблась? Почему он меня отталкивает?»

— Дим, — зову я, снимая куртку и вешая ее на крючок. Голос звучит устало, с хрипотцой, и я ненавижу себя за то, что не могу скрыть, как мне тяжело. — Давай хоть поужинаем вместе? Я котлеты сделаю, с пюре, как ты любишь.

Он останавливается у двери своей комнаты, не оборачивается, но я вижу, как напрягаются его плечи под серой толстовкой. Тишина тянется, и я жду, надеюсь, что он хоть что-то скажет, хоть кивнёт. Но он только бросает тихо, почти шёпотом, так что я едва разбираю:

— Не хочу.

И уходит. Дверь закрывается с мягким щелчком, таким привычным, что он режет мне сердце, как нож.

Стою в прихожей, глядя на эту чёртову дверь с царапинами после того, как Дима в пять лет рисовал на ней фломастером машинки. Он не разговаривает со мной нормально уже почти неделю, с тех пор как Сергей решил познакомить его с сыном Марины. Я знаю, что Дима злится — на него, за то, что ушёл, что не защитил, на меня, за то, что я позволила ему вернуться, на эту дурацкую жизнь, где всё рушится, как карточный домик.

Кажется, будто я потеряла его, как потеряла Сергея, только с Димой это больнее, потому что он мой сын, моя кровь, а я не могу до него достучаться.

— Дима, ну пожалуйста, — говорю я в пустоту, зная, что он не услышит, но не могу остановиться. — Хоть слово скажи. Я же вижу, что тебе плохо.

Тишина. Только гул холодильника из кухни да далёкий шум машин за окном. Я пробовала всё — и мягко спрашивать, сидя на краю его кровати, пока он играет в телефон, и строго требовать: «Дима, хватит молчать, говори, что происходит!» Пробовала просто сидеть рядом, молчать вместе с ним, надеясь, что он сам заговорит.

Он уходит в себя, как в крепость, а я остаюсь снаружи, стучу в ворота и не знаю, откроет ли он их когда-нибудь. Может, он винит меня за то, что я не прогнала Сергея сразу? Или за то, что не смогла удержать отца дома? Я не знаю, и это незнание — как яд, который медленно меня травит.

Вздыхаю, глубоко, до боли в рёбрах, и иду на кухню. Надо что-то делать, хоть руки занять, чтобы не сойти с ума от этих мыслей, которые крутятся, как белки в колесе.

Только начинаю лепить котлеты, и в этот момент входная дверь хлопает так, что я вздрагиваю. Слышу голоса — знакомые, но неожиданные. Сергей. Соня. И… Нина Петровна? Я замираю. Что она тут делает? Она не приезжала больше года. И вдруг — вот так, без звонка, без предупреждения? Вытираю руки полотенцем, и выхожу в коридор.

Вижу их: Соня тянется ко мне, Сергей стоит с виноватым видом, а Нина — невысокая, с ярким шарфом и глазами, в которых буря, — смотрит на меня так, будто я её дочь, которую она не видела сто лет.

— Мира! — она бросается ко мне, обнимает так крепко, что я чуть не задыхаюсь. Её пальто пахнет морозом и чем-то сладким, как её пироги. — Девочка моя, сколько ж я тебя не видела!

— Нина Петровна, — выдыхаю я, пытаясь улыбнуться. — Вы как тут? Откуда?

Она отстраняется, держит меня за плечи, смотрит в глаза, и я вижу, как её взгляд теплеет, но тут же темнеет, когда она переводит его на Сергея. Её губы сжимаются в тонкую линию, и я знаю этот взгляд — сейчас будет разнос.