Развод. Цена многодетного счастья (СИ), стр. 46

— А вот этот горе-сын мне всё рассказал, — говорит она, и сарказм в её голосе режет, как нож, острый и безжалостный. — Про свои подвиги поведал. Но это мы потом разберём, не сейчас. А ну, Серёжа, бери Соню и иди с детьми пообщайся! Нам с Мирой поговорить надо, и без твоих ушей тут обойдёмся.

Сергей открывает рот, чтобы что-то сказать, я вижу, как его лицо краснеет, как он хочет возразить, но под её взглядом сникает. Бормочет что-то вроде «хорошо, мам», берёт Соню за руку и уходит. Дверь в детскую закрывается с глухим стуком, и я остаюсь с Ниной в коридоре. Она поворачивается ко мне, кивает на кухню.

— Пошли, Мира, чайник ставь, — говорит она уже тише. — И рассказывай. Всё рассказывай, до последней капли. Я же вижу, что ты еле держишься.

Мы заходим на кухню, я ставлю чайник. Руки дрожат, пальцы не слушаются, и я чуть не роняю крышку, пока наливаю воду. Нина садится за стол, скидывает шарф на спинку стула, смотрит на меня, и в её глазах — не осуждение, а что-то тёплое, настоящее. Я сажусь напротив, сжимаю пальцы в замок, костяшки белеют, и слова начинают литься сами.

— Я не знаю, как всё это выдержала, Нина Петровна, — говорю тихо. — Серёжа ушёл к этой Марине, женщине с ребёнком. Пришёл просто и сказал: «Мира, я устал». Собрал сумку и ушёл. А я осталась одна с детьми. Он даже денег нам не давал. Я работала ночами, мыла подъезды, спала по три часа, а он… он просто ушёл. Жил своей жизнью, детей додумался с ней и ее сыном познакомить. Дима же даже сбежал от него. Я думала поседею, пока его искала. И теперь вернулся, говорит, что ошибся, что хочет всё исправить, но я не могу ему верить. Не могу снова пустить его в сердце, потому что оно и так в дребезги, Нина Петровна.

Она слушает, не перебивая. Я вижу, как её глаза блестят, как слёзы собираются в уголках, и понимаю, что она не просто злится на Сергея — ей больно. Я продолжаю, уже не сдерживаясь, слова текут, как слёзы, которые я глотаю:

— Я боюсь, что останусь одна навсегда. Но и простить его не могу. Лучше одной, чем каждый раз ждать от него нового предательства. А еще так страшно, что дети меня возненавидят — Маша уже ненавидит. Дима молчит, смотрит на меня, как на чужую, а я не знаю, что он думает, винит ли меня за отца или за то, что я не могу всё исправить. Я так устала быть сильной. У меня руки опускаются, Нина Петровна, я каждое утро встаю и думаю: «Как жить дальше?».

Я замолкаю, чувствуя, как слёзы жгут глаза, но я сжимаю зубы и не даю им упасть — не хочу, чтобы она видела, как я ломаюсь. Нина вздыхает, глубоко, с хрипотцой, наклоняется ко мне через стол, и её голос становится мягким.

— Мира, девочка моя. Я тебе сейчас как женщина женщине скажу, как мать матери. Я знаю, что такое остаться одной. Когда Серёжин отец ушёл, мне было двадцать пять, я с ним, малышом, на руках, без копейки в кармане. В продавщицу влюбился из соседнего магазина и сбежал. А мы с сыном остались в однушке, где обои от сырости отваливались, я ночами плакала в подушку, чтобы он не слышал, а днём зубы сжимала и шла на работу. Потом Виктор появился, я думала, это спасение, — высокий, с громким смехом, обещал горы золотые. А он пить начал, Мира. Я поэтому уехала с ним в другой город, когда Серёжа вырос, думала, там он одумается, что сын уже взрослый, справится, а я не хотела, чтобы он видел эти пьяные ссоры, эту грязь. Но всю жизнь себя за это виню — что бросила его, что не дала ему тепла, не научила быть мужчиной, а не трусом, который бежит от проблем. А он теперь сам стал таким же, как его отец, ушёл от тебя, как тот от меня, и я этого не вынесу, потому что это моя вина тоже, моя слабость, которую я в нём не разглядела.

Она замолкает, смотрит в сторону, на окно, где уже темнеет, и я вижу, как её рука дрожит, как она сжимает кулак, чтобы остановить эту дрожь. Потом она снова смотрит на меня, глаза её ясные, полные слёз, но в них — сила, которой я завидую, и усталость, которую я понимаю. Она продолжает, и голос её становится ниже, глубже, как будто она достаёт слова из самого дна души:

— Знаешь, Мира, он же потом одумался, отец Серёжи. Через три года вернулся, стоял под дверью, просился обратно. Говорил: «Нина, я дурак был, прости, давай попробуем заново». А я не приняла. Гордость не позволила, да и обида жгла. Думала, что не прощу — и буду счастлива, что найду кого-то лучше, свою настоящую любовь, как в книжках пишут. И встретила ведь Виктора, родила второго сына. Но легче не было, Мира. С другим мужчиной — свои слёзы, свои беды. Когда переехали, Виктор спиваться начал, орать на меня, а я терпела, замалчивала, потому что сын маленький, потому что уходить некуда. И порой думала ночью, лежала и думала: а что, если бы простила Серёжиного отца? Мы ведь хорошо с ним жили до его ухода. Он мне всегда на праздники цветы дарил, ни разу не оскорбил, отцом был хорошим. Может, и не хуже моя жизнь бы сложилась, может, я бы не винила себя так сильно. А может, это я такая дура, что мужиков выбирать не умею, и всё равно бы плакала. Не знаю, Мира, где правда, до сих пор не знаю.

Она делает паузу, смотрит на меня, и я вижу, как слеза всё-таки срывается, катится по её щеке, но она не вытирает её, будто не замечает. Потом наклоняется ближе, кладёт руку на мою, её пальцы тёплые, чуть шершавые, и говорит:

— Ты сильная, Мира, сильнее, чем я была. Ты детей тянешь, как львица, зубами и когтями, через боль, через слёзы, а я… я сына своего не уберегла от этой слабости, от этого эгоизма, что он в себе носит. Он тебя предал, и я зла на него так, что руки чешутся его выпороть, как в детстве, чтоб очнулся наконец. Но ты не бойся, слышишь? Ты не одна, я тут, рядом, и я тебя не брошу, как бы он ни накосячил. А простить его или нет — ты сама решай. Я тебе не скажу, как правильно, потому что сама не знаю — непрощение мне счастья не принесло, но и прощение не всегда спасает. Решай ради себя, Мира, не ради детей, не ради Серёжи, а ради того, чтобы тебе дышалось легче. Ты столько лет была скалой, держала их всех, а скалы тоже устают, тоже крошатся под ветром. Дай себе право хоть раз почувствовать, что ты не только мать, но и женщина, которая имеет право быть счастливой.

Я молчу, чувствуя, как её слова обнимают меня, как тёплое одеяло, которого мне так не хватало. Они не убирают боль, но дают ей место, дают мне право её чувствовать. Её жизнь — не идеал, не сказка с моралью, а просто жизнь, полная ошибок, сомнений и любви, и это делает её ближе ко мне. Я смотрю на неё, на эти морщины, что вырезала боль, на эти слёзы, что она не прячет, и понимаю, что она не судит меня, не учит, а просто делится. И это — как луч света в темноте, в которой я жила слишком долго.

Глава 33

Нина Петровна смотрит на меня, вытирает слёзы рукавом и хлопает ладонью по столу, будто ставит точку в нашем разговоре.

— Ладно, Мира, хватит сырость разводить, — говорит она, и в голосе снова пробивается её привычная резкость. — Давай ужин готовить. Где у тебя картошка? Котлеты твои доделаем, а то дети голодные небось.

Я киваю, чувствуя, как её присутствие разгоняет тяжесть в груди. Она закатывает рукава кофты и сразу берётся чистить картошку, орудуя ножом так ловко, будто всю жизнь только этим и занималась. Я леплю котлеты, а она между делом рассказывает, как в молодости готовила для Серёжи суп из одной морковки и половины луковицы, когда денег не хватало. Её голос звучит ровно, но я слышу в нём нотки гордости — не за себя, а за то, что выстояла.

Доготавливаем уже молча, только нож стучит по доске да котлеты шипят на сковороде, и это молчание — как передышка, которой у меня давно не было.

Дверь хлопает снова — это Маша вернулась из кино. Я слышу её голос ещё из коридора:

— Мам, там такой фильм был, я чуть не уснула! — и она влетает на кухню, растрёпанная. Увидев Нину Петровну, она замирает, а потом бросается к ней с криком: — Бабуля! Ты когда приехала? Почему не сказала?

Нина смеётся, обнимает её, чуть не выронив картофелину, и я вижу, как Маша светится — впервые за недели её глаза не злые, а живые. Она тараторит про фильм, про то, как героиня всех спасла, а свекровь слушает и подшучивает над ней.