Авангард. Четвертый всадник (СИ), стр. 46

Была реальным максимумом, потому что концепция использования возможностей миров-отражений снимала оба ограничения. Здравомыслов — потерявший память после моих действий в Золотом городе, только сейчас узнавал от Гольдштейна, что после акта Саботажа они получили полный доступ к Нексусу. И свое обращение о начале справедливой игры именно отсюда записывали, отсюда и телепортировались поочередно ко мне с подсказками и указаниями.

Параллельно изучая открывшиеся возможности, творцы-основатели вдруг осознали, что вместе с ограничением правил оказались в роли папуасов, которые винтовку используют как весло, а микроскоп как молоток для открытия кокосов. В ходе мгновенных перемещений по мирам-отражениям основателям стало понятно, что с помощью энергетического контура Земли можно перемещаться между точками пространства игнорируя время, и при создании определенных условий выплеска энергии пространство сформированного отражения является аналогом варпа — особой среды, внутри которой привычные величины теряют значение.

Мощность и заполняемость энергетической сферы зависели от количества населения Земли, а вот возможности перемещений оказались никак не ограничены, и Гольдштейн прямо сейчас доказывал Здравомыслову с помощью расчетов, что согласно их совместным изысканиям можно войти в варп-контур у Земли и выйти в любой точке Вселенной.

— Мы не только можем добраться куда угодно, у нас с тобой есть семь миров-шаблонов, в которых мы можем создавать самые разные существа, экипировку и механизмы для экспансии. Это неограниченный материал для репликации, Петр! — истово объяснял Гольдштейн, только что взяв за плечи Здравомыслова. — Мы больше не ограничены ничем, вообще ничем! Ты это понимаешь⁈

Вот он и ответ, почему неприемлющий насилие светлый творец-основатель в первой своей инкарнации согласился на геноцид на Пандоре, почему Гольдштейн смог его убедить. Действительно, несколько сот миллионов или даже миллиардов жертв просто теряются на фоне грядущих масштабов освоения Вселенной, когда людям откроется быстрый путь к звездам и население земной цивилизации — включая реинкарнантов, будет исчисляться триллионами.

— Мы станем не просто первооткрывателями, Петр, мы станем властелинами всего сущего! Ты понимаешь теперь, какая в наших руках ответственность?

— А если у вас что-то в очередной раз не получится, и вы опять облажаетесь, то можно снова перезагрузить любой из миров, бабы еще нарожают, — вдруг подал голос Кирилл Воропаев, всеми к этому моменту совершенно забытый.

В ответ Гольдштейн метнул на ренегата колкий взгляд, но потом только плечами пожал. Губы его шевельнулись — я уверен, что он произнес что-то навроде «shit happens», дерьмо случается.

— Миллионы и миллиарды судеб, которыми вы будете распоряжаться. Вы же к этому готовы? — снова спросил основателей словно проснувшийся Кирилл Воропаев. Вот от него — ренегата без души, точно такого вопроса я не ожидал.

Гольдштейн к управлению людскими судьбами в порядке чисел статистической погрешности был готов. В вопросах будущей экспансии он вообще не оперировал такими понятиями как ценность человеческой жизни и не понимал апелляции к этому в ходе аргументации.

Здравомыслов явно колебался — все же светлая сторона. Впрочем, один раз он уже согласился на геноцид и не вижу сейчас причин, почему откажется снова. Гольдштейн его старый коллега, они говорят на одном языке, так что аргументами я просто не вывезу, надо как-то перевернуть доску. Но как?

— Аксель, ты помнишь, как впервые оказался на территории отражения в засвете? — вдруг обратился ко мне Кирилл Воропаев.

«Помню» — медленно моргнул я, не произнося ничего вслух, чтобы раньше времени не злить Гольдштейна. Я ведь пока никакого плана так и не придумал, а если у меня сейчас ничего не получится…

Если не получится, то все, кого я знаю и люблю, уже сегодня умрут.

— Помнишь, как отправляясь в Темную гору спасать Дарью и Эрику ты купил нож? — снова спросил Воропаев.

Еще бы я не помнил. Восемьдесят золотых рублей как с куста, почти половина месячного оклада за купленные в маркетплейсе метаверса «Нож общего назначения» и «Топор-колун Вихрь». И если топор мне тогда еще как-то пригодился, то нож так и остался невостребованным, все это время болтаясь забытым в инвентаре.

— Вот этот нож, — вдруг произнес Воропаев, в чьей руке материализовался этот самый нож. Несмотря на скованные наручниками запястья, держал ренегат его весьма уверенно, обратным хватом.

У него явно появился доступ к инвентарю отряда Посланника, а эти предметы — давным-давно купленные и забытые, я в категорию личных не переводил, просто забыл, не подумав.

— Зачем эта комедия? — спросил надменно Гольдштейн у Воропаева. — Вы же знаете, что здесь запрещено оружие.

— Видите ли, Paul, — посмотрел Воропаев на темного творца-основателя. — Данный нож не подходит под категорию холодного оружия, а является предметом хозяйственно-бытового назначения. Это во-первых.

Гольдштейн начал понимать, что происходит что-то незапланированное, но было уже поздно — Воропаев в пару скользящих шагов оказался рядом, полоснув ему по выставленным перед собой в защитном жесте рукам, а после ударив ногой. Гольдштейн извернулся с криком боли, глядя, как хлынула кровь из порезов на запястьях, а Воропаев воткнул ему нож в шею. Здравомыслов попытался убежать, проскочив по широкой дуге мимо ренегата с ножом, явно намереваясь спрятаться за моей спиной, но в руках Воропаева уже материализовался топор-колун — брошенный, он с неприятным чавкающим хрустом вошел в спину светлому творцу-основателю.

Упавший на колени Гольдштейн булькал кровью, пытаясь зажать фонтанирующую рану на шее, Здравомыслов кричал от боли и страха и медленно полз в мою сторону — ноги волочились за ним как плети.

— Во-вторых, Paul, вы даже не подумали, что ренегат — это уже не человек, так что на меня не распространяются ограничения, завязанные на психоэмоциональную эхограмму. Иначе говоря, на слепок души, — доверительно сообщил хрипящему Гольдштейну Воропаев. — У меня ведь больше нет души, маркерам алгоритма теперь просто не за что цепляться, запрещая мне то или иное действие.

Да, налицо явное упущение творцов-основателей. Зато созданная ими Система, получается, выдавая мне недавнее задание и контролируя ход его выполнения, все это прекрасно рассчитала.

— Дальше что? — спросил я у Воропаева, прикидывая расстояние до портала и возможные варианты действий.

— Аксель Александрович! — вдруг постучал по столу Басманов, вырывая меня из воспоминаний.

— Да-да, я здесь, — вернулся я в себя.

— Продолжаем: после убийства творцов-основателей Кирилл Воропаев растворился в воздухе — так его наказала Система за убийство администраторов территорий, а вы получили задание инициировать возврат купленных товаров, создавая более десяти тысяч невыполнимых операций. Когда Система с этим предсказуемо не справилась, включился безопасный режим и вы увидели отсчет времени до закрытия переходов.

— Именно так, — не моргнув глазом соврал я.

— И вы приняли решение вернуться на Землю.

— Так точно.

— Сейчас вы предполагаете, что никакое взаимодействие между мирами ныне невозможно.

— Вы сами мне сказали, что едва я покинул Нексус все порталы рассыпались в прах. Я видел разрушение только одного — здесь в Сибири где появился, и он исчез сразу после моего перехода. Так что это не мои, а ваши выводы.

— Тем не менее вопрос в силе.

— Не специалист, но у меня именно такое впечатление от всего услышанного и увиденного.

— И вы не знаете, перерождаются ли теперь умершие люди в других мирах.

— Не знаю, — снова не моргнув глазом соврал я.

— И хорошо, что не знаете, — вдруг многозначительно произнесла мадам президент. — Даже не представляю ситуацию если бы люди жили со знанием, что после смерти отправятся в другие миры с возможностью начать новую жизнь с чистого листа даже без отпущения грехов.

— Действительно, — кивнул я, прекрасно уловив иронию.