Лекарь Империи 20 (СИ), стр. 50

Глава 21

Мы вышли из операционной. Я стянул перчатки.

Латекс присох к пальцам, и я сдирал его медленно, сантиметр за сантиметром, потому что под перчатками кожа набухла от пота и кровь засохла в складках между пальцами. Правая перчатка отошла с тихим чавканьем. Левая потребовала усилия. Я бросил обе в лоток у двери и посмотрел на свои руки.

Руки выглядели плохо. Пальцы распухли, ногтевые ложа побелели, и между большим и указательным пальцем правой руки, там, где два часа лежала рукоятка ножниц, остался глубокий красный рубец.

Мустафа-бей в операционной за моей спиной накладывал проволочные швы на грудину. Я слышал характерный скрежет, с каким витая проволока проходила через кость, и щелчки кусачек. Профессор работал уверенно. Каждое движение было отработанным, и по ритму щелчков я определял, что швы ложились с правильным шагом и одинаковым натяжением. Мустафа-бей закрывал грудную клетку собственного пациента, и делал это так, как должен был делать с самого начала, спокойно, с достоинством старшего хирурга, к которому вернулся контроль над операционным столом.

Я его больше не интересовал. И в этом была проблема.

Мустафа-бей оставался в операционной один. С ассистентами, медсестрой и пациентом, чьё сердце наконец билось свободно. Всё выглядело правильно. Послеоперационное ушивание, рутинная процедура, ничего экстренного.

Только я знал, что рутина кончилась за час до операции. Сначала рентгенолог получил звонок сверху и попытался заблокировать томограф. Потом электричество отключилось в середине хирургического вмешательства, и генератор запустили с задержкой в пять минут, которых хватило бы, чтобы потерять пациента, будь операция хоть немного сложнее. А под конец дежурная медсестра принесла физраствор, от которого Гурам отшатнулся, понюхал горлышко, отставил пакет в сторону и молча взял другой из ящика, привезённого нами. Он ничего мне не сказал, но посмотрел на меня, и во взгляде его стоял вопрос, на который я тогда ответил коротким кивком: да, заметил. Мы оба заметили и промолчали.

Сейчас, стоя у двери операционной с содранными перчатками и ноющей поясницей, я собрал всё в одну цепочку и посмотрел на неё целиком.

Три события за четыре часа. Каждое по отдельности списывалось на случайность, техническую неисправность. Все три вместе складывались в систему.

Кто-то в этом госпитале хотел, чтобы Кемаль-паша умер на операционном столе.

Керим-бей стоял рядом. Он уже снял хирургический халат и перчатки, и под белой тканью обнаружился тот же костюм с военной выправкой. Руки у секретаря Кемаль-паши были чистые и висели вдоль корпуса с расслабленной готовностью.

Я подождал, пока тяжёлые двери операционной за нами закроются. Створки съехались с глухим стуком, и в коридоре стало тихо.

Маска усталости, которую я носил последние десять минут, пока благодарил Мустафу-бея и передавал ему инструменты, упала с моего лица. Я перехватил Керим-бея за локоть и развернул его к себе.

— Нам нужно наблюдать за операционной, — сказал я. — Прямо сейчас. Мустафа-бей попытается убить Кемаль-пашу, и это наш единственный шанс поймать его с поличным.

Секретарь Кемаль-паши принял мои слова молча. Зрачки его сузились на долю миллиметра, скулы окаменели, и вежливо-нейтральное лицо превратилось в лицо офицера, получившего приказ к бою.

Он четко кивнул один раз.

Потом повернулся к Гураму, Константину и Алексею Павловичу, стоявшим в коридоре у стены, и тоже кивнул. Этот жест был понятен без слов.

Гурам среагировал мгновенно. Он перехватил свой саквояж левой рукой и сделал шаг к Керим-бею, готовый двигаться. Константин выпрямился. Алексей Павлович убрал руки в карманы и встал так, чтобы видеть оба конца коридора одновременно.

Моя команда. За три дня знакомства они научились читать ситуацию по моему лицу, и сейчас на моём лице было ноль эмоций, полная концентрация и абсолютная уверенность в том, что следующие пять минут решат всё.

Керим-бей повёл нас по коридору. Шёл он быстро, каблуки стучали по кафелю, и каждый поворот он проходил, не замедляясь, он знал здание наизусть. Мы миновали лестничную площадку, свернули в боковой коридор, прошли мимо закрытых кабинетов с табличками на турецком и остановились у неприметной двери без вывески.

Из кармана появилась связка ключей. Керим-бей отпер замок и толкнул дверь.

За дверью оказалась тесная комната без окон, размером с ординаторскую. Вдоль левой стены тянулась стойка с аппаратурой, над ней на кронштейнах висели четыре монитора. Два показывали коридоры, третий, палату интенсивной терапии, четвёртый, операционную. На экране четвёртого монитора Мустафа-бей стоял у стола и затягивал очередной проволочный шов на грудине Кемаль-паши.

Гул серверного шкафа заполнил комнату низким звуком. На столе перед мониторами стояла чашка с остывшим чаем, рядом лежала газета на турецком, раскрытая на спортивной странице. Охранник, дежуривший здесь, исчез, вероятно, ушёл к генератору во время отключения электричества и не вернулся.

Керим-бей выглянул в коридор и негромко, на турецком, отдал команду. Я услышал ответ, два голоса, один за другим, чёткие. Солдаты заняли позиции в коридоре у операционной.

— По вашему слову они входят, — сказал Керим-бей, обернувшись ко мне.

Я кивнул и встал вплотную к мониторам.

Экран был зернистым, с лёгким зеленоватым оттенком ночного режима. Камера висела под потолком операционной, в дальнем правом углу, и давала обзор почти всего помещения. Операционный стол в центре, бестеневые лампы сверху, инструментальный столик у левой стены. Мустафа-бей работал у стола, ассистент стоял напротив, медсестра подавала инструменты с тележки.

— Можете дать крупный план на его руки? — спросил я Керим-бея.

Керим-бей сел за пульт и взялся за джойстик. Камера послушно сместилась, картинка поплыла вправо и вниз, и руки Мустафы-бея заняли центр экрана. Проволока блестела в свете ламп, кусачки работали, и каждый шов выходил ровным, без смещения.

— Теперь инструментальный столик.

Камера качнулась влево. На столике лежали зажимы, пинцеты, ножницы, стопка марлевых салфеток и три шприца в пластиковых упаковках. Рядом стоял лоток с ампулами. Я сосчитал ампулы: четыре прозрачных, одна с желтоватым содержимым. Все пять были стандартного размера, с фабричной маркировкой.

— Запомните расположение, — сказал я, не оборачиваясь. — Гурам, Константин, Алексей Павлович. Смотрите в оба. Следите за ассистентами, за тем, какие ампулы они берут и что набирают в шприцы. Всё, что покажется необычным, говорите сразу вслух.

Команда встала за моей спиной. Я почувствовал, как они выстроились полукругом у мониторов.

На экране Мустафа-бей продолжал работать. Шов за швом, проволока за проволокой. Грудина стягивалась, и каждый щелчок кусачек означал, что расстояние между панцирем хирургической стали и голым, свободным сердцем Кемаль-паши сокращается.

Я смотрел.

В комнате стояла тишина. Серверный шкаф гудел. На экране жил профессор, накладывающий швы на пациента, которого русский хирург только что спас от смерти.

И в тишине мониторной, в зеленоватом свете экранов, я ждал.

Керим-бей стоял за моим плечом и тоже смотрел на экран. Профиль у него стал жёстче, скулы обострились, и я заметил, что пальцы его правой руки сжимают рукоять фонаря, того самого, которым он светил мне в грудную клетку Кемаль-паши двадцать минут назад.

— С чего вы взяли, что профессор хочет его смерти? — спросил он.

Голос звучал ровно, но за этой ровностью стояло напряжение, потому что цена ошибки в его мире измеряется не выговорами и штрафами, а головами.

— Свет, — ответил я. — Это ведь была диверсия, верно? А основной генератор повредили.

Керим-бей промолчал.

— Провода были перерезаны, — произнёс он наконец, и каждое слово давалось ему тяжело, я слышал по дыханию. — Силовой кабель от городской линии к операционному блоку. Два надреза ножом, один в распределительном щите на первом этаже, второй в подвале, на входе в дизельный генератор. Автоматика запуска не сработала, потому что провод управления тоже повредили. Мои люди запускали генератор вручную, кривым стартером, и поэтому пять минут, а не тридцать секунд.