Лекарь Империи 20 (СИ), стр. 49

Скальпелем туда лезть было нельзя. Лезвие слишком длинное, ход слишком размашистый. Одно неточное движение, и я вскрою коронарную артерию, и кровь из неё ударит прямо в тёплый раствор, и никаким шприцем Жане я её не остановлю.

— Ножницы, — сказал я. — Микрохирургические. Те, что готовили для работы у сосудистой ножки.

Медсестра подала. Короткие, с загнутыми кончиками, предназначенные для рассечения тканей в узких пространствах. Я взял их в правую руку и опустил под воду.

Через водяную линзу я видел всё. Плотный и белый край бляшки с мелкими зазубринами от кристаллов кальция. Розовую стенку артерии рядом, пульсирующую и живую. Полоску миокарда между ними, через которую мне предстояло провести разрез, отделяя камень от плоти.

Я завёл кончик ножниц под нижний край бляшки. Лезвия вошли в щель между кальцинатом и мышцей, и я почувствовал пальцами, как металл упёрся в камень с одной стороны и в мягкую, податливую ткань с другой. Через рукоятку ножниц мне передавалась пульсация левого желудочка. Семьдесят два удара в минуту. Между ударами были паузы в восемьсот миллисекунд, и в каждой паузе стенка расслаблялась, бляшка чуть отходила от поверхности, и зазор между камнем и артерией увеличивался на доли миллиметра.

Я выждал паузу.

Удар. Стенка напряглась, бляшка прижалась. Пауза. Стенка расслабилась, бляшка чуть отошла, зазор раскрылся.

Я сомкнул ножницы.

Щелчок вышел коротким. Под водой разошлась перемычка между камнем и живой тканью. Кальцинатная муфта, державшая переднюю стенку желудочка, раскололась пополам. Левая половина отвалилась сразу и спланировала вниз, на дно перикардиальной полости. Правая, та, что примыкала к артерии, ещё держалась на тонкой соединительнотканной ножке.

Я аккуратно подцепил её пинцетом и потянул. Ножка натянулась, побелела и разорвалась. Последний фрагмент панциря отделился от сердца и лёг мне на ладонь.

Левый желудочек сократился.

Это было другое сокращение. Я видел его, и я его чувствовал через пальцы, державшие пинцет. Все предыдущие сокращения были скованными, урезанными: сердце билось внутри каменной скорлупы и не могло расправиться до конца. Теперь скорлупы не было. Стенка желудочка сократилась во всю амплитуду, и волна прошла по миокарду от верхушки к основанию одним мощным, слитным движением.

Вода в грудной клетке вздрогнула. По поверхности прошла мелкая, частая рябь, которая ударилась о края раны, отразилась и вернулась к центру.

Второе сокращение было ещё сильнее. Третье ещё. Сердце набирало ход, разминая стенки, которые десять лет были стянуты панцирем, и каждый удар выталкивал больше крови, чем предыдущий. Я приложил пальцы к сонной артерии на шее Кемаль-паши. Пульс, который два часа назад едва прощупывался, теперь толкал мне в подушечки упруго и полновесно. Наполнение улучшалось с каждым ударом.

В операционной загудело.

Гул пришёл снизу, из подвала и по стенам прокатилась вибрация. Генератор наконец запустился.

Лампы вспыхнули. Как раз вовремя, ничего не скажешь…

Сначала замигали, выбросив несколько жёлтых стробоскопических вспышек, от которых по кафельным стенам побежали ломаные тени. Потом набрали мощность и загорелись, ярко, заливая операционную холодным светом.

Я зажмурился. После пятнадцати минут в полутьме яркость ударила по сетчатке так, что из глаз брызнули слёзы. Через три секунды я открыл глаза, проморгался и посмотрел вниз, в рану.

В прозрачной тёплой воде, залитой ровным светом бестеневых ламп, билось сердце Кемаль-паши.

Голое, очищенное и свободное от панциря. Левый желудочек сокращался во всю амплитуду, и стенка его при каждой систоле розовела, кровь наполняла коронарные артерии, и миокард, впервые за десять лет получивший нормальное кровоснабжение, отвечал на это цветом. Серовато-жёлтая поверхность, которую я видел в начале операции, теперь порозовела, и розовый оттенок был самым красивым цветом, какой мне доводилось видеть на операционном столе.

Мустафа-бей стоял по другую сторону стола. Он вцепился обеими руками в край и смотрел в рану. Лицо у него было неподвижным, и по щеке медленно стекала одна крупная слеза, которую он не замечал и которую я не стал бы упоминать, если бы это не был единственный раз за всё время знакомства, когда профессор Мустафа ибн Халиль позволил себе эмоцию при подчинённых.

Керим-бей стоял у стены, всё ещё с фонарём в опущенной руке. Рот у него был приоткрыт.

Гурам выдохнул. По его виску бежала капля пота, и он не вытирал её, потому что обе руки были заняты, в одной пустой пакет из-под раствора, в другой пинцет с последним фрагментом кальцината, который он так и не положил в лоток.

Константин стоял за крючками, выпрямив спину, и лицо у него было мокрым.

— Илья Григорьевич, — произнёс Алексей Павлович из-за моего плеча, и голос его прозвучал хрипло и незнакомо. — Давление систолическое сто десять. Первый раз за два часа выше ста.

Сто десять. Для Кемаль-паши, который последний месяц жил на шестидесяти, сто десять означало, что сердце справляется. Что сердечный выброс вырос. Что декортикация сработала, и перикард, освобождённый от каменной рубашки, больше не душит желудочки.

Я разогнул спину.

Позвоночник отозвался ноющей болью от поясницы до лопаток. Два часа в согнутом положении над операционным столом, и последние пятнадцать минут, самые тяжёлые минуты в моей хирургической практике в обоих мирах. Я чувствовал, как от шеи к затылку ползёт свинцовая тяжесть, и веки наливаются тем особенным весом, который приходит после сброса адреналина.

Я не вынул рук из воды. Мне нужно было убедиться в полном гемостазе, осмотреть стенки желудочков на предмет пропущенных фрагментов и проверить, остановились ли точечные кровотечения.

Осмотрел каждый сантиметр освобождённой поверхности. Под яркими лампами и через слой чистого раствора видимость была абсолютной. Три зоны декортикации, задняя стенка, боковая стенка и передняя, у коронарной артерии выглядели чисто. Пульсирующий розовый миокард с мелкой сетью капилляров, просвечивающих сквозь тонкий эпикард. Кровотечений не было. Сосуды тромбировались сами.

— Убираем воду, — сказал я. — Константин, аспирируйте шприцем до дна. Гурам, готовьте сухие тампоны. Давление стабилизируется. Готовьте дренажи, пора закрывать.

Константин начал аспирировать. Шприц за шприцем он вытягивал раствор из грудной полости, и уровень жидкости падал, обнажая стенки перикарда. Сердце, до этого бившееся в прозрачной воде, теперь билось на воздухе, и удары его были сильными, с ритмичной уверенностью.

Гурам осушал полость тампонами, промокая остатки жидкости, и передавал использованные Константину, а тот складывал их в лоток. Медсестра подала мне силиконовую, дренажную трубку, с боковыми отверстиями, стандартную для торакального дренирования.

Я установил дренаж в нижний отдел перикардиальной полости, зафиксировал его кисетным швом и вывел свободный конец через отдельный разрез в пятом межреберье. Трубка легла ровно. По ней сразу пошла прозрачная жидкость с розоватым оттенком, это остатки раствора, смешанного с серозным выпотом. Кровь по дренажу не шла.

— Начинаем закрытие, — сказал я.

Мустафа-бей шагнул к столу. Он вымыл руки, надел свежие перчатки и встал напротив меня, по другую сторону от раны. Руки у него больше не дрожали. Он посмотрел на меня поверх операционного поля, и в его взгляде я прочитал вопрос, который он задал без слов: «Вы позволите мне?»

Это был вопрос хирурга, который попросил разрешения закрыть грудную клетку собственного пациента, и в этом вопросе было столько профессионального достоинства, что отказать я не мог.

— Закрывайте, профессор, — сказал я. — Ваш пациент. Проволочные швы на грудину, узловые на мягкие ткани, дренаж на пассивную аспирацию. Стандартный протокол.

Мустафа-бей кивнул и принял инструменты.

А я повернулся к Керим-бею.

— Проводите меня? — спросил я.

Наши взгляды встретились и он понял все без слов. Нам нужно было поговорить вдвоем. Он тоже подозревал, что Кемаль-пашу хотят убить.