Лекарь Империи 20 (СИ), стр. 42

Поверх снимков Алексей Павлович развернул бумажную ленту с кривой давления. Зубцы и полки диастолического плато легли поперёк стола, как кардиограмма приговора.

Мустафа-бей смотрел на снимки.

Он смотрел долго, минуту, может быть, полторы. Пальцы его правой руки, лежавшей на столе, мелко подрагивали. Цвет его лица за эту минуту изменился дважды: сначала побледнел, потом приобрёл землистый, серый оттенок.

Профессор понимал, что он видит. И понимал, что это означает для него лично.

Он не сказал ни слова.

Керим-бей поднялся из кресла у окна.

Он двигался неторопливо. Подошёл к столу, взял верхний снимок КТ, поднёс к свету из окна и рассмотрел. Потом второй. Потом ленту с кривой давления, провёл по ней пальцем, задержавшись на горизонтальных полках диастолического плато.

Он положил снимки обратно на стол и повернулся ко мне.

— Илья Григорьевич, — произнёс он. — Его превосходительство Кемаль-паша доверяет вам. Я имел возможность сообщить в Стамбул о результатах вашей диагностики и о событиях сегодняшнего утра. Ответ я получил двадцать минут назад.

Он сделал паузу.

— Операцию по снятию кальцинированного панциря, — продолжил Керим-бей, — проведёте вы. С вашей командой. Местные хирурги будут ассистировать, если вы сочтёте нужным.

Константин за моей спиной шумно вдохнул.

— Состояние Кемаль-паши критическое, — Керим-бей перевёл взгляд на Гурама, потом на Алексея Павловича, и снова на меня. — Давление падает. Печень на грани. По оценке профессора Мустафы-бея, пациент не переживёт ближайшую ночь без вмешательства.

Мустафа-бей за столом кивнул. Подтверждение прогноза. Единственное, что осталось от его профессионального авторитета в этой комнате.

— Операция начнётся через час, — закончил Керим-бей. — Операционная на втором этаже подготовлена. Вам предоставят всё необходимое.

Час. Перикардэктомия через час. Декортикация сердца, снятие кальцинированного панциря с работающего миокарда, одна из самых сложных и опасных процедур в кардиохирургии. Вскрытие грудной клетки, обнажение перикарда, послойное отделение кальцинированной ткани от эпикарда, при том что каждый неосторожный надрез может вскрыть коронарную артерию или повредить стенку желудочка. Три-четыре часа работы под увеличением, на тончайших сосудах, при минимальном запасе крови, без возможности подключить аппарат искусственного кровообращения.

Я сделал это один раз в жизни. На симуляторе, в резиденции, перед операцией Ксении. Тогда я тренировался на модели, а реальная операция была на мозге, а не на перикарде. Сейчас передо мной стоял живой пациент, чьё сердце билось в известковой клетке, и времени на тренировку не было.

— Мне нужно вернуться в отель, — сказал я. — Предупредить жену и забрать некоторые вещи.

Керим-бей посмотрел на меня. Выражение его лица не изменилось, но я заметил, как чуть сдвинулась линия его бровей, в конфигурацию вежливого, несокрушимого отказа.

— Прошу прощения, эфенди, — произнёс он. — Но до тех пор, пока племянник Его Величества не придёт в себя после успешной операции, ни вы, ни ваши коллеги не покинете территорию госпиталя.

За дверью кабинета послышались шаги. Дверь приоткрылась, и в щели я увидел двух солдат в тёмной форме с медными пуговицами. Они встали по обе стороны от двери и замерли.

— Телефонная связь с внешним миром временно приостановлена, — добавил Керим-бей тем же ровным тоном. — Для всех, находящихся в госпитале. Это вопрос безопасности семьи Султана.

Константин открыл рот, и я видел, что он собирается сказать что-то возмущённое, от чего станет легче на душе и хуже в ситуации. Я качнул головой, едва заметно. Константин захлопнул рот.

Гурам стоял рядом со мной, и по тому, как он дышал, я понимал, что он просчитывает варианты. Алексей Павлович прижимал к груди папку со снимками и кривой давления. Лицо у него было спокойным. Он уже считал время, инструменты и риски. Он уже был в операционной.

Я посмотрел на своих. На Гурама, Константина, Алексея Павловича. Троих людей, с которыми я познакомился четыре дня назад в поезде, а сейчас стоял в чужой стране, в закрытом госпитале, под вооружённой охраной, перед операцией, от исхода которой зависела не только жизнь пациента, но, возможно, и наши собственные.

И Ника.

Ника, которая сидит у бассейна в отеле, читает книгу, пьёт гранатовый сок, гладит живот с нашим ребёнком внутри и ждёт, когда муж вернётся. Ника, которая не знает, что муж заперт в военном госпитале, и что телефоны отключены, и что через час он вскроет грудную клетку племянника Султана.

Она будет ждать до вечера. Потом начнёт волноваться. Потом испугается. Побежит в консульство. Или к менталистам Серебряного, если сумеет их найти. Или к местной полиции, которая ничем не поможет.

Я сглотнул. В горле было сухо, и слюна прошла трудно.

— Час, — сказал я Керим-бею. — Мне нужна горячая вода, мыло, чистое хирургическое бельё на четверых, перчатки шестого и седьмого размера, и полный набор для торакотомии. Стернотом, рёберный ранорасширитель, набор для шунтирования, на случай повреждения коронарной артерии. Реанимационный поддон, запас крови той же группы, что у пациента, минимум две дозы, лучше четыре. И анестезиолога. Вашего лучшего.

Керим-бей кивнул.

— Будет сделано, — произнёс он и вышел из кабинета. Солдаты за дверью вытянулись, пропуская его.

Мустафа-бей по-прежнему сидел за столом, и перед ним по-прежнему лежали снимки КТ, белое кольцо панциря вокруг сердца его пациента, которого он лечил восемь месяцев от болезни печени.

Он поднял на меня глаза. В них я прочитал то, чего не ожидал, благодарность. Не за диагноз. За то, что я не сказал ни слова о его ошибке при Керим-бее. За то, что доказательства легли на стол молча, без комментариев и без обвинений.

Я кивнул ему. Он кивнул мне. Между двумя кивками прошла вся дистанция от профессиональной ненависти до профессионального уважения, и пройдена она была в полной тишине.

Мы вышли из кабинета. Константин шёл рядом со мной, и лицо у него было белым.

— Илья Григорьевич, — сказал он тихо. — Я никогда не ассистировал на торакотомии. Только наблюдал. Дважды.

— Я тоже делаю это в первый раз, — ответил я. — На живом пациенте.

Константин споткнулся на ровном месте.

Гурам, шедший впереди, обернулся.

— Я делал, — произнёс он. — Восемь раз. Полевые условия, огнестрельные ранения грудной клетки. Декортикацию, ни разу. Но грудную клетку вскрывать умею.

— Тогда вы ведёте доступ, — сказал я. — Стернотомия, обнажение перикарда. Дальше работаю я.

Алексей Павлович шёл последним. Он молчал. Папку со снимками он по-прежнему держал у груди, и по тому, как ровно он дышал, я знал, что он готов.

Мы шли по коридору госпиталя, четверо русских лекарей в мятых костюмах, без связи с внешним миром. За спиной, вооружённая охрана. Впереди операция, к которой ни один из нас не готовился.

И Ника, которая ждала меня у бассейна, не знала ничего.

Глава 18

Операционная располагалась на втором этаже, в конце длинного коридора с высокими сводами и полосой мозаичного пола, по которой наши шаги отдавались эхом. За нами шли два солдата.

Керим-бей провёл нас мимо трёх закрытых дверей и остановился у четвёртой. Тяжёлая створка из лакированного дерева открылась, и за ней было помещение, в котором я узнал операционный зал, перестроенный из обычной палаты. Стены облицованы белой плиткой до середины, а выше побелка. Два больших окна занавешены марлевыми шторами, и сквозь ткань в комнату падал рассеянный свет. В центре стоял операционный стол на чугунных ножках с механическим подъёмником, и над ним висели четыре артефактных лампы.

На столе лежал Кемаль-паша. Анестезиолог, пожилой турецкий лекарь в хирургическом халате и белой чалме поменьше, чем у Мустафы-бея, уже установил эфирную маску. Грудная клетка пациента была обнажена и обработана йодом, кожа от антисептика приобрела рыжий оттенок, на котором отчётливо проступал рисунок рёбер. Каждое ребро было видно отдельно, потому что подкожного жира у Кемаль-паши не осталось вовсе. Живот, перетянутый широким бинтом после лапароцентеза, по-прежнему выпирал из-под простыни огромным бугром.