Лекарь Империи 20 (СИ), стр. 26

Рядом с раненым на коленях стоял Алексей Павлович.

Рукава рубашки были закатаны до локтей, и обе ладони по бокам от осколка лежали на грудной клетке пострадавшего. Между пальцами разливалось мягкое, голубоватое свечение целительской Искры, оно было средней интенсивности, примерно уровень опытного подмастерья или начинающего мастера. Свечение текло от его ладоней в ткани раненого, обволакивая края раны, и я видел, как под этим свечением замедляется кровотечение из мелких сосудов. Алексей коагулировал повреждённые капилляры и мелкие вены биокинезом, заклеивая их одну за другой.

На первый взгляд, это была грамотная работа.

Я присел рядом и оценил ситуацию лишь одними глазами и руками.

Осколок вошёл в правую половину грудной клетки на уровне пятого межреберья, по среднеключичной линии. Судя по длине торчащего обломка и толщине подкожной клетчатки, глубина проникновения была сантиметра четыре. Этого достаточно, чтобы пробить париетальную плевру.

Крови на полу было много, но она тёмная, венозная. Аорту и лёгочную артерию не задело, иначе пациент был бы уже мёртв. Межрёберные артерии? Возможно, одна или две. Алексей Павлович держал гемостаз своей Искрой, и кровотечение из раны действительно замедлилось.

Но лицо у пациента было синее.

Цианоз нарастал на глазах. Губы были тёмно-фиолетовые, ногтевые ложа почти чёрные. Шейные вены набухли и выступали из-под кожи двумя толстыми жгутами. Дыхание частое, с клокочущим призвуком на выдохе.

В этот момент поезд снова тронулся.

Я положил ладонь на правую половину грудной клетки пациента, рядом с руками Алексея. Под пальцами я ощутил то, что и ожидал. Кожа над рёбрами была натянутой и припухшей, и при надавливании под ней ощущалась мелкая крепитация, это пузырьки воздуха в подкожной клетчатке. Подкожная эмфизема. Воздух из повреждённого лёгкого просачивался через раневой канал в мягкие ткани грудной стенки.

Напряжённый пневмоторакс. Воздух скопился в плевральной полости и давил на лёгкое, сминая его. Лёгкое спалось, и с каждым вдохом воздуха в плевральной полости становилось больше, потому что клапанный механизм работал в одну сторону. Воздух входил, но выйти не мог. Крупные сосуды, трахея, все смещалось в здоровую сторону, и давление на перикард затрудняло возврат крови к сердцу.

Алексей Павлович заклеивал сосуды. Останавливал кровотечение из мелких вен и капилляров. Пациент при этом задыхался. Скопление воздуха, для удаления которого никакая Искра в мире не годилась. Воздух нельзя коагулировать или запечатать биокинезом, его можно только выпустить.

— Алексей Павлович, — сказал я. — У него напряженный пневмоторакс. Убирайте руки.

Он поднял голову. Лицо у него блестело от пота, и я увидел, как по его виску бежит капля. Искра на таком расстоянии от тела, при работе с глубокими тканями, требует колоссальной концентрации. Взгляд сосредоточенный, зрачки чуть расширены от напряжения, и в них я прочитал то, что читал на лицах ординаторов, которые делали правильную вещь в неправильный момент: уверенность в собственной правоте.

— Я контролирую гемостаз, Илья Григорьевич. У него повреждены две межреберные вены. Если я сниму Искру, он потеряет ещё двести-триста миллилитров, прежде чем сосуды тромбируются самостоятельно. Не мешайте.

Голос его звучал профессионально. Коммерсант из Москвы окончательно исчез, и передо мной стоял лекарь, привыкший работать самостоятельно и не терпящий вмешательства в свой протокол.

Мне было знакомо это состояние. Я сам в него проваливался на ранних дежурствах, когда концентрировался на одной проблеме и не видел картину целиком. Кровотечение — это важно. Контролировать его, правильно. Но кровотечение убьёт этого пациента через двадцать минут, а пневмоторакс, через три.

Пациент захрипел. Дыхание стало еще чаще, и трахея уже сместилась влево. Критическая стадия. Ещё две-три минуты, и начнётся сердечно-сосудистый коллапс от пережатия полых вен.

Я не стал спорить.

— Ника, — сказал я, не оборачиваясь, — иглу четырнадцатого калибра. Длинную.

Ника уже стояла позади меня на коленях, с раскрытой сумкой на полу вагона. Она нашла иглу за четыре секунды. Толстая, длиной в семь сантиметров, с широким просветом. Специально для таких случаев в полевых условиях. Я таскал её в своей дежурной укладке уже давно. Ни разу еще не пожалел, что взял ее с собой. Зная, как мне везет в плане несчастных случаев, укладка —это лучшее что можно было взять с собой в такую поездку.

Ника протянула мне иглу и флакон со спиртовым антисептиком. Я обработал кожу на грудной клетке пациента, по верхнему краю третьего ребра, чтобы не задеть межрёберный сосудисто-нервный пучок. Это азбука торакальной хирургии, которую вбивают в голову на первом году ординатуры, и она сидела во мне так прочно, что пальцы нашли точку сами.

Алексей Павлович увидел иглу у меня в руке и дёрнулся.

— Что вы делаете⁈

— Декомпрессию. Не двигайтесь и не сбивайте мне руку.

Я ввёл иглу.

Она прошла через кожу, подкожную клетчатку и упёрлась в плевру. Я чувствовал сопротивление тканей пальцами, так отчётливо, как будто Сонар никуда не девался. Прокол кожи, мягкий хлопок. Мышца, тугой. Упругая перепонка, за которой под давлением стоял воздух.

Я надавил. Плевра подалась.

Из канюли иглы с резким свистом вырвался воздух. Громкий, шипящий звук, который в тишине вагона показался оглушительным. Давление в плевральной полости начало падать, лёгкое получило пространство для расправления, и пациент судорожно, глубоко вдохнул. Грудная клетка расширилась, рёбра поднялись, и я увидел, как медленно синева начала сходить с его лица. Алексей Павлович смотрел на иглу, на порозовевшее лицо пациента, и выражение на его лице менялось. Уверенность, с которой он держал Искру на чужих сосудах, сменилась чем-то другим. Он понял, что лечил следствие, а я устранил причину, и разница между этими двумя вещами измерялась жизнью пожилого человека.

— Пневмоторакс, — произнёс он тихо. Голос его звучал констатирующе, без вопросительной интонации.

— Напряжённый клапанный, Искрой не лечится.

Алексей Павлович помолчал секунду, глядя на свои руки, всё ещё лежавшие на грудной клетке пациента, и на голубоватое свечение, которое продолжало держать гемостаз.

— Продолжать коагуляцию? — спросил он.

Вопрос был задан другим тоном. Я слышал этот тон от каждого члена моей команды, когда они упирались в предел своих знаний и признавали его.

— Продолжайте, — кивнул я. — Гемостаз нужен. Но держите дыхание пациента, скажите мне, если частота упадёт ниже двенадцати.

Алексей Павлович кивнул и вернулся к работе.

Я проверил иглу. Воздух продолжал выходить, но уже тише. Давление в плевральной полости выравнивалось. Пульс на сонной артерии сто десять, наполнение улучшилось. Давление, если прикинуть по пульсовому наполнению и цвету ногтевых лож, низковато, но для мужчины с гипертонией после кровопотери оно допустимо.

— Перчатки, — сказал я Нике. — И зажимы, если есть. Осколок нужно фиксировать, пока не доберёмся до стационара.

— Зажимов нет. Есть бинт и лейкопластырь.

— Давай. Фиксируем осколок бинтовой повязкой, извлекать не будем. Осколок тампонирует раневой канал и не даёт воздуху поступать дополнительно. Если вытащить, то получим открытый пневмоторакс, и всё, чего мы добились, пойдёт прахом.

Ника подала перчатки. Я натянул их и начал накладывать окклюзионную повязку вокруг осколка, фиксируя его в раневом канале и одновременно герметизируя рану. Бинт, лейкопластырь, кусок полиэтиленовой упаковки от стерильных салфеток, заклеенный с трёх сторон для создания клапана, это примитивно, но в полевых условиях работает.

Алексей Павлович наблюдал за моими руками. Он продолжал держать Искру на повреждённых сосудах, и свечение между его пальцами оставалось ровным, но взгляд был направлен на повязку и на последовательность моих действий.

— Окклюзионная с клапаном, — сказал он. — Три стороны заклеены, четвёртая открыта для выхода воздуха. Полевой протокол.