Лекарь Империи 20 (СИ), стр. 25

Состав остановился с последним тяжёлым содроганием, и наступила тишина.

Секундная пауза, в которой я слышал только стук собственного пульса. Потом из соседних вагонов донёсся гул испуганных и встревоженных голосов.

Я встал, натянул ботинки и вышел в коридор.

В коридоре было темно. От торможения вырубило электрическое освещение, и единственным источником света оставался лунный свет из окна. По ковровой дорожке были разбросаны предметы. Чей-то ботинок, перевёрнутая пепельница из настенного крепления, журнал. Из купе менталистов не доносилось ни звука. Из купе справа раздался мужской голос:

— Мариночка, ты как? Не ударилась?

— Нет, Лёшенька. Только испугалась.

Из-за ближайшей двери в коридор вышел Алексей Павлович. Он был в брюках и расстёгнутой рубашке, одевался в спешке и двигался уверенно, не спотыкаясь в полутьме, будто темнота для него не являлась помехой.

— Экстренное торможение, — сказал он мне коротко. — Что-то на путях.

Я кивнул, соглашаясь с ним, и пошёл по коридору, проверяя купе. Дверь первого, пожилая пара, целы, мужчина держит женщину за руку, оба на диванах, багаж рассыпался по полу. Дверь второго, молодой человек в халате, стоит у окна, пытаясь разглядеть, что снаружи. Третье купе, менталисты. Дверь закрыта, за ней тишина.

Четвёртое купе. Дверь распахнута, и из неё доносился плач.

Я заглянул внутрь. Женщина лет тридцати пяти в ночной рубашке прижимала к себе мальчика лет шести-семи. По лицу ребёнка текла кровь из рассечения на лбу, чуть выше левой брови. Рана была небольшой, сантиметра два, и кровоточила обильно. Выглядело страшнее, чем было.

— Я лекарь, — сказал я, шагнув внутрь. — Дайте посмотреть.

Женщина подняла на меня заплаканные глаза и чуть ослабила хватку. Я присел перед мальчиком, мягко повернул его голову к лунному свету из окна и осмотрел рану. Края ровные, глубина до подкожной клетчатки, кость не повреждена. Зрачки равномерные, реакция на свет сохранена, пальценосовая проба в норме. Ребёнок плакал, но плач был, без перерывов на рвоту, без нарушения координации. Сотрясения нет.

— Ссадина, — сказал я женщине. — Поверхностная, лоб рассекло при ударе. Неврологии нет, швы не нужны. Сейчас обработаю и наложу повязку.

Я обернулся, чтобы попросить Нику принести саквояж с медикаментами.

За моей спиной стоял Алексей Павлович.

Он стоял в дверном проёме и смотрел на то, как я осматриваю ребёнка. Лицо у него было серьёзным, и никакой улыбки на нём не было. Он наблюдал за моими руками, за тем, как я пальпирую края раны, как проверяю зрачковый рефлекс, как оцениваю координацию, и наблюдал не как любопытный попутчик, а как человек, который понимает, что он видит.

— Нужно что-нибудь? — спросил он. — У вас ведь аптечка в купе.

— Да. Ника, — я повернулся к коридору, — принеси сумку. Верхняя полка, левая сторона.

— Уже, — ответила Ника из темноты коридора. Она стояла за Алексеем Павловичем с моей сумкой в руках.

Алексей Павлович посторонился, пропуская Нику с сумкой. Я открыл его, достал антисептик, стерильные салфетки и рулон пластыря. Обработал рану хлоргексидином, наложил давящую повязку из двух салфеток и зафиксировал пластырем. Мальчик перестал плакать к середине процедуры, он отвлёкся на процесс, как это обычно бывает с детьми, когда страх сменяется любопытством.

— Всё, герой, — сказал я ему. — Завтра утром будешь хвастаться перед другими пассажирами боевой повязкой.

Мальчик шмыгнул носом и кивнул. Мать обхватила его обеими руками и прижала к себе.

— Спасибо вам, — прошептала она. — Спасибо.

Я встал, подхватил сумку и вышел в коридор. Ника шла рядом. Алексей Павлович на шаг позади.

Обстановка стабилизировалась. По коридору уже шёл проводник с фонарём, проверяя купе одно за другим. Из головного вагона доносились голоса. Кондуктор и машинист, судя по тону, выясняли причину остановки.

В нашем вагоне обошлось. Багаж попадал, стаканы побились, у мальчика рассечение и на этом список пострадавших заканчивался.

Я уже собирался вернуться к Нике в купе, когда из дальнего конца вагона раздался грохот.

Дверь межвагонного перехода распахнулась с такой силой, что ударила о стену. В проёме появилась женщина, проводница из соседнего вагона, второго класса. Невысокая, в тёмно-синей форменной юбке и белом фартуке, растрёпанная, и на белой ткани фартука виднелись тёмные пятна, которые при лунном освещении казались чёрными, но я знал, что они красные.

— Лекарь! — крикнула она, и голос у неё был сорванный. — Есть в вагоне лекарь⁈ Человеку плохо, очень плохо, кровь идёт, помогите!

Я шагнул вперёд.

Рот мой уже открывался, привычные слова, произнесённые десятки раз на вызовах, в приёмных отделениях, в коридорах больниц, на улицах: «Я лекарь, ведите». Фраза, заученная до автоматизма, такая же часть профессии, как умение держать скальпель или читать кардиограмму.

Алексей Павлович обогнал меня.

Он прошёл мимо стремительно и оказался перед проводницей раньше, чем я успел закончить первое слово. Руки его крепко и уверенно легли проводнице на плечи. Тем жестом, которым берут за плечи человека в панике, чтобы заземлить его и вернуть в настоящий момент. Я знал этот жест. Я сам использовал его на вызовах.

— Я лекарь, — сказал Алексей Павлович. Голос его изменился. Из него исчезла вечерняя мягкость, лёгкость, южный акцент и обаяние дорожного рассказчика. Остался ровный командный тон. — Успокойтесь. Дышите. Куда идти?

Проводница всхлипнула, развернулась и побежала обратно к межвагонному переходу. Алексей Павлович пошёл за ней, на ходу закатывая рукава рубашки, и за одну секунду, пока он поворачивал за угол, я увидел его предплечья: на левом, продолговатый шрам, тонкий и старый, расположенный точно там, где у хирургов образуется мозоль от края операционного стола.

Дверь перехода захлопнулась.

Я стоял в тёмном коридоре вагона. Ника рядом со мной. За окном стояла непроглядная кавказская ночь, и в ней не было видно ни огонька. Только горы, невидимые в темноте, по которым минуту назад нёсся наш поезд и остановился по причине, которую никто ещё не объяснил.

Коммерсант из Москвы. Импорт-экспорт лекарств. Не обделён Искрой, по его собственным словам.

Лекарь.

Ника тронула меня за локоть.

— Ты видел? — спросила она тихо.

— Видел, — сказал я.

Человек с улыбкой Демидова, который знал моё имя до знакомства и закатывал рукава так, как это делают только лекари перед осмотром, сейчас оказывал помощь раненому в соседнем вагоне, и мой дифференциальный диагноз рассыпался, потому что ни одна из моих версий, шпион, родственник Демидова, агент чужой спецслужбы, она не включала в себя лекаря, который бросается к раненому по звуку чужого крика.

Глава 11

Я сорвался с места после того, как дверь перехода захлопнулась за Алексеем Павловичем.

— Ника, идем, — бросил я, уже шагая по коридору.

Состав стоял, но амортизаторы после аварийного торможения ещё раскачивали вагоны, и площадки переходов ходили под ногами.

— Что делаем? — спросила Ника на ходу.

— Идём к раненому. Пневмоторакс или ранение магистральных сосудов, по количеству крови на фартуке.

— А сосед?

— Разберёмся на месте.

Я толкнул дверь второго вагона. По коридору второго класса навстречу нам бежали испуганные пассажиры: женщина в халате, прижимавшая к себе двоих детей, мужчина в расстёгнутой рубашке, ещё одна проводница. В коридоре было тесно. В дальнем конце вагона кто-то протяжно стонал, и каждый выдох заканчивался прерывистым клокотанием.

Я узнал этот звук. Воздух, выходящий через раневой канал в грудной клетке, захватывает кровь и даёт характерное клокотание. Я слышал его дважды, оба раза в ситуациях, где минуты решали всё.

Раненый лежал на полу у третьего купе.

Пожилой мужчина, в полосатой пижаме, с одутловатым лицом гипертоника и сизой сеткой капилляров на носу. Он лежал на спине, привалившись левым боком к стенке коридора, и из правой стороны его грудной клетки торчал зазубренный осколок латунного поручня.