Лекарь Империи 20 (СИ), стр. 27

— Знаете?

— Читал. На практике не видел.

— Теперь увидели.

Пациент дышал. Лицо порозовело, цианоз ушёл, дыхательная частота снизилась. Пульс всё ещё частил, но наполнение было стабильным. Подкожная эмфизема не нарастала, значит, утечка воздуха из повреждённого лёгкого замедлилась или прекратилась.

— Жить будет? — спросила проводница из-за моей спины.

— Будет, — ответил я. — Но ему нужна больница. Ближайшая станция когда?

— Через час, Кутаиси.

— Отправьте сообщение на станцию, чтобы подготовили карету скорой помощи с хирургической бригадой. Проникающее ранение грудной клетки, напряжённый пневмоторакс, декомпрессия выполнена, осколок инородного тела без смещения. Пациенту нужен торакальный дренаж и ревизия раны в условиях операционной.

Проводница запоминая кивала, повторяя мои слова. И потом убежала.

Пациент стабилизировался. Я проверил пульс, наполнение приличное. Дыхательная частота, двадцать два. Подкожная эмфизема не нарастала. Для пожилого мужчины после проникающего ранения грудной клетки, декомпрессированного иглой, это отличные показатели.

— Ника, анальгин внутримышечно, два кубика, — сказал я. — И атропин наготове.

Ника уже набирала шприц. Игла вошла в бедро с первого захода. Через три минуты морщины боли на лице мужчины начали разглаживаться, дыхание стало ровнее.

Алексей Павлович сидел по другую сторону от раненого, привалившись спиной к стенке коридора. Свечение на его пальцах погасло. Руки лежали на коленях и на ладонях подрагивали мелкие мышцы. Это был характерный тремор после длительного удержания Искры, я видел такой у Ордынской после тяжёлых биокинетических процедур. На правом предплечье, чуть выше запястья, кожа покраснела и припухла, искровой ожог от перегрузки.

Он смотрел на меня. Лисья улыбка исчезла, и на её месте осталось лицо уставшего лекаря, который понимал, что произошло.

— Вы даже не использовали Искру, — сказал он, и в голосе его звучало профессиональное уважение, как у хирурга, впервые увидевшего работу коллеги из другой школы. — Вы определили смещение средостения пальцами? В такой темноте, через подкожную клетчатку пациента с ожирением второй степени?

— Анатомия не меняется от освещения, — ответил я, вытирая руки спиртовой салфеткой, которую Ника мне протянула. — Трахея смещена влево, шейные вены набухли, коробочный звук над правым лёгким. Классическая картина, описанная в каждом учебнике торакальной хирургии. Мне не нужна Искра, чтобы читать тело.

Алексей Павлович помолчал, глядя на свои подрагивающие пальцы.

— Я бы его потерял, — произнёс он тихо. — Пока я запечатывал сосуды, лёгкое коллапсировало, и я этого не видел. Я привык полагаться на Искру, а Искра в данном случае была бесполезна.

— Искра справилась с гемостазом, — сказал я. — Без вашей коагуляции он бы потерял ещё триста миллилитров крови, и тогда после декомпрессии мы получили бы геморрагический шок. Вы сделали половину работы.

Алексей Павлович поднял на меня глаза. В лунном свете из вагонного окна его лицо выглядело старше. Под глазами обозначились тени и тонкие черты, которые при улыбке складывались в обаяние, обнажили жёсткую, конструкцию лица мужчины, привыкшего к ответственности и к тяжёлым решениям.

— Половину работы, — повторил он. — Если бы меня учили так же, как вас, — может быть, обе половины.

Проводники подошли с одеялом и подушкой. Мы с Алексеем Павловичем осторожно помогли перенести пациента в ближайшее купе. Я уложил раненого на левый бок, здоровой стороной вниз, чтобы повреждённое лёгкое оставалось сверху и давление на плевральную полость было минимальным. Ника проверила пульс ещё раз, стабилизируется.

— Через час Кутаиси, — напомнила проводница из коридора. Голос у неё перестал дрожать, хотя руки она по-прежнему прятала в карманы фартука, чтобы скрыть тремор. — Телеграмму я уже отправила. Скорая будет ждать на перроне.

Я кивнул. Проводница ушла. Из соседних купе выглядывали пассажиры. Кто-то тревожно, кто-то с обычным человеческим любопытством. Я задвинул дверь купе, где лежал раненый.

— Ника, побудь с ним. Следи за дыханием, если частота упадёт ниже двенадцати, то зови.

Ника кивнула и села на край дивана рядом с пациентом, положив ладонь ему на запястье. Она считала пульс.

Я вышел в коридор.

Алексей Павлович стоял у окна в тамбуре между вагонами, прислонившись плечом стенке перехода, и смотрел в темноту за стеклом. Горы за окном угадывались только по очертанию. Черные провалы в звёздном небе, медленно ползущие, пока поезд набирал ход.

Я подошёл и встал рядом. Между нами было расстояние вытянутой руки, и в этом узком тамбуре мы оказались вдвоём.

— Вам нужна мазь от ожога, — сказал я, кивнув на его предплечье. — Если не обработать, через сутки пойдут волдыри.

Алексей Павлович посмотрел на покрасневшую кожу так, будто заметил ожог впервые.

— У вас и мазь с собой?

— У меня всё с собой. Профессиональная паранойя.

Он усмехнулся, и в этой усмешке лисьей геометрии не было. Просто усмешка уставшего человека, которого отпустило напряжение.

Я подождал, пока усмешка сойдёт с его лица, выдержал ещё секунду и заговорил.

— Алексей Павлович. Искра у вас поставлена неплохо. Гемостаз на двух межрёберных одновременно, это уровень мастера-целителя, как минимум. Шрам на левом предплечье от края операционного стола. Рукава вы закатываете по-лекарски, и пульс пальпируете тремя пальцами, а не двумя, как учат фельдшеров.

Я помолчал.

— Зачем спектакль с коммерцией и импортом лекарств? Зачем двое суток морочить голову попутчику, который сам лекарь и видит вас насквозь?

Алексей Павлович отвернулся от окна.

Лицо его изменилось. Обаяние дорожного рассказчика, лёгкость, всё это ушло и обнажилось напряжённое выражение. Между бровями обозначилась тонкая вертикальная складка, она означала, что человек принимает решение, которое будет стоить ему дорого.

— Послушайте, Илья Григорьевич, — начал он, и голос его звучал без прежних обертонов и тёплых модуляций, ровно и чуть глухо. — Это долгая история. Дело в том, что я…

Дверь тамбура с грохотом ударила о стену перехода, и в проём ввалились двое мужчин.

Первый, высокий, худощавый, лет сорока пяти, в расстёгнутом жилете поверх белой рубашки, с кожаным саквояжем в левой руке. Он тяжело дышал, и по его лбу бежал пот.

Второй, моложе, плотный, широкоплечий, с коротко стриженной светлой головой и красным от бега лицом. В руке он держал свёрнутый фартук, по виду, перевязочный материал, наспех скрученный из чего-то белого.

Первый, не обращая на нас внимания, проскочил тамбур и рванул дверь во второй вагон. Бросился по коридору к бурому пятну на полу, где десять минут назад лежал раненый, огляделся, заглянул в открытое купе, увидел пациента на диване и опустился рядом с ним на колени. Саквояж раскрылся на полу, и из него посыпались бинты, стерильные салфетки и маленький артефакт-фонарик на цепочке. Такие используют диагносты при осмотре зрачковых рефлексов.

Худощавый мужчина прижал два пальца к шее раненого. Пульс, сонная артерия, и одновременно поднёс артефакт к его глазам. Луч фонарика скользнул по зрачкам, худощавый проследил реакцию, и его пальцы переместились к повязке на грудной клетке. Он ощупал края окклюзионной, проверил иглу, оценил дыхательные экскурсии.

Всё это заняло у него секунд пятнадцать. Движения были чёткие, без единого лишнего касания. Я знал эту манеру. Так осматривают пациентов врачи скорой помощи с многолетним стажем.

— Отбой, Константин! — крикнул худощавый своему спутнику. — Пациент стабилизирован. Декомпрессия выполнена грамотно, дренаж на месте, окклюзионная с клапаном. Кто-то здесь очень хорошо знает полевую торакальную хирургию.

Он поднялся, отряхнул колени и повернулся к коридору.

Увидел меня. Увидел мои руки, я ещё не отмыл кровь до конца, и под ногтями оставались тёмные полоски. Увидел Алексея Павловича рядом, с закатанными рукавами и покрасневшим от искрового ожога предплечьем.