Лекарь Империи 20 (СИ), стр. 24

Ника кивнула, и по тому, как она кивнула, я понял, что она приняла мой ответ.

Глава 10

К вечеру Алексей Павлович постучал снова.

На этот раз он приглашал нас к себе. Марина приготовила настоящий листовой чай из жестяной банки с турецкой надписью, которую она привезла из прошлой поездки. Ника, проспавшая полтора часа и проснувшаяся в хорошем настроении, ответила за нас обоих:

— С удовольствием.

Купе соседей было зеркальным отражением нашего. На верхней полке стояли два кожаных саквояжа, на столике рядом с чайником лежала стопка газет и тонкая книжка в мягкой обложке, а на крючке у двери висел тёмный дорожный плащ с бархатным воротником. Коробка с белёвской пастилой, принесённая утром к нам, вернулась обратно. Марина разложила оставшиеся кусочки на фарфоровом блюдце.

Ника села рядом с Мариной, они почти касались локтями, и через минуту заговорили о тканях. Марина, оказывается, разбиралась в шёлковых фактурах и знала разницу между бурсой и измирским крепдешином. Ника слушала с искренним интересом. Как любая женщина, она любила красивые вещи и ценила людей, способных о них говорить со знанием дела.

Алексей Павлович рассказывал дорожные байки.

Он рассказывал хорошо. Коротко, с точными деталями и неожиданными поворотами. Как в прошлом году на этом же маршруте в вагон-ресторан ворвался козёл, сбежавший из грузового вагона, и официант пытался накрыть его скатертью, а козёл перевернул два столика и выпил из стакана пассажира-губернатора. Как в Тифлисе на вокзале он однажды купил арбуз, который оказался настолько большим, что не пролез в дверь купе, и пришлось резать его прямо на перроне и раздавать кусками сбежавшимся грузинским детям. Как Марина в Стамбуле торговалась за шаль с лавочником из Гранд-Базара четыре с половиной часа, и лавочник в итоге сдался, подарил ей шаль и сказал, что скорее женится на ней, чем ещё раз будет торговаться с русской женщиной.

Марина смеялась и отмахивалась — «Лёша, ну зачем ты это рассказываешь», — и Ника смеялась тоже. Чай с турецкой надписью на банке оказался терпким, с привкусом бергамота и чабреца, и если бы не холодный клинический процесс, который работал в моей голове параллельно с улыбкой на моём лице, я бы, вероятно, тоже наслаждался этим вечером.

Я сканировал Алексея Павловича.

Без магии, Сонара и Фырка это было дольше. Голой клинической наблюдательностью, которой меня научили еще в прошлой жизни.

Частота моргания: двенадцать-пятнадцать раз в минуту, стабильная, в пределах физиологической нормы. Люди, которые лгут, моргают чаще, до двадцати-двадцати пяти раз в минуту. Алексей Павлович либо говорил правду, либо контролировал моргание сознательно, что требовало специальной подготовки.

Микродвижения пальцев: левая рука спокойно лежит на колене, правая держит стакан. Пальцы расслаблены, нет постукивания, нет теребления. Отсутствие самоуспокоительных жестов, это признак либо спокойствия, либо профессиональной дисциплины.

Зрачки: при дневном освещении чуть сужены, реакция на свет нормальная. Ни один препарат, расширяющий зрачки, не принимался в ближайшие часы.

Кожа: нормальный тургор, ровный цвет, нет покраснений и нет бледности. Вены на тыльной стороне кистей умеренно наполнены, что означает нормальное артериальное давление. Сердце Алексея Павловича работало с частотой человека, который не испытывает ни тревоги, ни возбуждения.

Суммарный вывод: передо мной сидел либо абсолютно безобидный коммерсант из Москвы, либо человек с подготовкой, позволяющей контролировать физиологические реакции организма на уровне, доступном единицам. Вторая версия была параноидальной. Первая, опасно наивной.

Пока я прокручивал в голове дифференциальный диагноз, в коридоре за полуоткрытой дверью купе дважды прошёл человек в сером костюме. Тот же менталист, которого я видел утром. В первый раз он прошёл справа налево. Во второй, слева направо, через четыре минуты. Маршрут от нашего конца вагона до тамбура и обратно, с интервалом, достаточным, чтобы выглядеть естественной прогулкой скучающего пассажира, и слишком точным, чтобы быть случайностью.

Менталисты Серебряного нервничали. Их подопечный — я — сидел в купе с неизвестным, непроверенным человеком, который появился из ниоткуда и знал моё имя-отчество. Протокол не позволял им вмешиваться без прямого приказа или очевидной угрозы, но и не запрещал демонстративное патрулирование.

Алексей Павлович не подал вида, что заметил патрульного. Он рассказывал Нике и Марине, как правильно торговаться на стамбульских рынках. Руки его по-прежнему лежали спокойно, и голос по-прежнему звучал ровно.

Я пил чай. Ел пастилу. Улыбался в нужных местах. Это было несложно.

За окном темнело. Поля сменились холмами, и на горизонте, за последней полосой заката, обозначились тёмные силуэты гор. Поезд начал набирать высоту, и подъём чувствовался по изменившемуся звуку колёс. Ритм стал чуть тяжелее, паузы между стыками рельсов становились длиннее.

Марина зевнула и прикрыла рот ладонью.

— Лёша, мне пора спать. Извините, — она улыбнулась Нике. — Дорога укачивает.

— Да, пожалуй, засиделись, — Алексей Павлович поднялся. — Илья Григорьевич, спасибо за компанию. Завтра утром, если хотите, присоединяйтесь к нам на завтрак в ресторане.

— С удовольствием, — сказал я.

Мы вернулись к себе.

Ника закрыла дверь, повернула щеколду и села на диван. Она провела рукой по лицу, и улыбка, которую она носила весь вечер, исчезла. Под ней осталось усталое, серьёзное лицо женщины, которая три часа играла роль и теперь могла перестать.

— Марина хорошая, — сказала Ника. — Настоящая. А Лёша…. я не знаю.

Я сел напротив.

— Что ты имеешь в виду?

— Он слишком… лёгкий. Когда он рассказывает историю, все смеются, но я ловлю себя на том, что не могу вспомнить ни одного конкретного факта о нём. Где он живёт в Москве? Какие лекарства закупает? Как называется его фирма? Он много говорит и ничего не рассказывает.

Ника посмотрела на меня.

— Ты это тоже заметил. Поэтому ты дёргаешься.

— Отчасти, — сказал я. И это было ближе к правде, чем утренний ответ про Фырка.

— Отчасти, — повторила Ника. — Ладно. Ложись спать, Илюша. Завтра разберёмся.

Она легла на свой диван, накрылась пледом и отвернулась к стене. Она уснула быстро.

Я лежал на своём диване, слушая стук колёс и глядя в потолок купе. Поезд покачивался. Латунный крючок на дверце шкафа мерно побрякивал. Где-то далеко, в хвосте состава, кто-то играл на гармонике. Звук долетал обрывками, через несколько вагонов и закрытых дверей.

Уснул я после полуночи.

Разбудил меня визг.

Высокий, пронзительный звук, от которого сводит зубы. Металл по металлу, тормозные колодки по стальным колёсным дискам, и этот визг нарастал с такой скоростью, что за первую секунду я успел только открыть глаза, а за вторую понять, что поезд тормозит аварийно.

Третью секунду занял удар.

Состав дёрнулся вперёд, и инерция бросила всё незакреплённое в направлении движения. Стакан с остатками вечернего чая слетел со столика и разбился о стенку купе. Чемодан на верхней полке сдвинулся и ударился о ограничитель. Мой корпус по пояс улетел вперёд, и я остановился, упершись обеими руками в стенку, а из соседних купе донёсся множественный грохот падающего багажа.

Где Ника?

Ника спала головой к передней стенке, и инерция вжала её в подушку, а не скинула на пол. Удачное стечение обстоятельств. Она уже сидела, проснулась мгновенно и обеими руками держалась за край дивана.

— Цела? — спросил я.

— Цела.

Я перегнулся к ней, положил ладонь ей на живот. Быстро проверяя то, что невозможно проверить пальпацией на таком сроке, но проверяя, потому что мне нужно было ощутить её живот под своей ладонью, чтобы продолжить функционировать. Ника накрыла мою руку своей и кивнула: в порядке, с нами в порядке.

Визг за окном прекратился. Поезд замедлялся рывками, тормоза отпускали и снова хватали, и каждый рывок сотрясал вагон. За стеклом мелькали искры из-под колёс, длинные хвосты светящихся точек, которые чертили линии на чёрном фоне ночной насыпи.