Великий диктатор. Книга пятая (СИ), стр. 9

— Ладно, бог с вами. Сменили фамилии — не моё это дело. Век бы вас не видеть. Чего припёрлись?

— Поговорить надо. Вот это, — Адольф Тайми указал рукой на своего спутника. — Это, товарищ Генрих. Ему нужна помощь верных людей, чтобы провести одну, очень важную акцию.

— Да-да. Я его помню. Он приезжал перед партийной конференцией в 1905 году. Вот только, звали его иначе. Карл Радек, да? Я прав?

— У вас отменная память на лица, товарищ Зелёный, — с жутким славянским акцентом произнёс на шведском, названный Карлом Радеком. — И вы единственный, кто остался верен идеалам нашей партии и готов помочь нам.

— А кто вам сказал, что я верен и готов? — усмехнулся хозяин квартиры. — Я давно уже член профсоюзной партии и не имею ничего общего с социал-демократами. И не собираюсь оказывать вам какую-либо помощь.

— Но как же так. Ты же согласился выслушать нас, — возмутился Адольф Тайми.

— Выслушать и помочь — это разные вещи. После восстания 1906 года, когда вы кинули нас на произвол судьбы, да ещё и всю кассу партийной ячейки с собой утащили, я и многие мои товарищи пересмотрели свои взгляды. Но я готов вас выслушать. Что за акция такая?

— Это касается главы «Хухта-групп» Матти Хухты. Нам надо…

— Э, нет, парни. Если вы что-то плохое задумали против малыша Хухты, то я даже слушать вас не буду, — непочтительно перебил гостей товарищ Зелёный. — Уходите.

— Малыш? Это вы так сейчас называете этого кровопийцу и угнетателя рабочих? Он же вас использует и эксплуатирует. А вы, как цепные пёсики, бежите у его ног и преданно заглядываете ему в глаза. В глаза капиталиста и убийцы наших братьев-революционеров? Что же он такого сделал, что даже вы, подпольщики с многолетним стажем, так почитаете его? — неожиданно вызверился на хозяина квартиры товарищ Генрих.

— Что? Да в отличие от вас и, если быть честным, и нас, Хухта, дал пролетариату Суоми то, чего не смогла дать наша многолетняя борьба. Профсоюзная и аграрная партии появились только благодаря ему. Это он внедрил на своих предприятиях самые лучшие условия для работников. И создал такие условия в княжестве, что остальные капиталисты были вынужденны перенять их. Он…

— Достаточно. Это надо остановить. Вы же не видите, что уже погрязли в своём мелкобуржуазном болоте. Не поможете вы, так мы найдём, кто нам окажет поддержку в устранении этого вашего «малыша».

— Даже так? Это вы зря, — хозяин квартиры вытащил из-под стола правую руку с зажатым в ней револьвером и, взведя курок, направил оружие на гостей.

Как будто по команде, из других комнат появилось ещё четверо вооруженных мужчин.

— Значит так? Сдать нас решил? Выслужиться перед властями? — зло прошипел Адольф Тайми.

— Вы сами виноваты. Если бы не стали называть свою истинную цель, то спокойно ушли бы восвояси. А так, мне и моим парням, — мужчина кивнул куда-то себе за спину. — Есть что терять.

……

Гельсингфорс. Июнь 1916 года.

— Мой диктатор, к вам Антон Кряков с сыном, — раздался голос Тойво Антикайнена из динамика селектора.

— Проси, Тойво, — ответил я, зажав клавишу ответной связи.

У Эрика Тигерстедта наконец получилось сваять мне работающий образец селектора. Правда, совсем простенький, трехканальный. Но зато, я сейчас имею возможность связаться со своим секретарём, службой безопасности и гаражом, а не через корпоративный коммутатор, как раньше. Идея этого прибора так увлекла нашего радио-гения, что он даже подзабросил работу над фотопулемётом для Тома Рунеберга, что вылилось в очередной скандал с авиаторами.

— Здравствуйте, мой диктатор! — первым ко мне в кабинет вошёл двенадцатилетний Тимофей Кряков и застыл по стойке смирно с вскинутой в пионерском приветствии правой рукой.

— Привет, Тим. Проходи. Не стой столбом, а то твой отец не может тебя обойти, — улыбнулся я создавшейся ситуации.

Бывший гальванёр, а ныне инженер-электрик на гидроэлектростанции, Антон Кряков застрял в тамбуре. Закрыв за собой первую входную дверь, он так и не смог попасть в мой кабинет. Вторая дверь открывалась не полностью, упираясь в ящик с оборудованием для установки тикерного поста связи, а прямо перед ним застыл его первенец, приветствуя меня.

— Проходите, проходите. Рад вас видеть. Так, Тим, ты сюда, а ты, дядька Антон, сюда, — рассадил я отца и сына по разные стороны большого стола для заседания.

— Здравствуйте, господин Хухта, — официально и несколько робко поприветствовал меня Кряков.

— Ты, дядька Антон, оставь обращение «господин Хухта», для моего отца с дедом. Общаемся же не на людях. Вот и зови, как звал раньше.

— Так это, барыч, — смутился мужчина. — Ты же сейчас ого-го кто! Полковник и барон. А мы кто?

— А вы — мои соседи и хорошие друзья. Ладно, если ты опять решил спрятать свою гордость, то так тому и быть. Можешь величать меня и вашим высокоблагородием и милостью. Разрешаю.

— Ты это, Матти, не так резко, — вспыхнули гневом глаза свободолюбивого гальванёра. — И, вообще, мы здесь по другой причине.

— Да знаю я вашу причину, — я весело посмотрел на моментально смутившего Тимку. — Твой непоседливый старший сынок, как только ушёл на вакации, решил на мир посмотреть и сбежал из дома. В какой раз, Тим?

— В третий, мой диктатор, — грустно поведал мне мальчишка. — Ну а что здесь такого? Я выросту и пойду работать, у меня только сейчас есть возможность посмотреть мир. А они, с матерью, и слушать не хотят. Если пионерские дела — то отпускают без проблем. А вот так, самому съездить в Гельсингфорс, например, как сейчас, даже и не думай. Это нечестно! Отец столько всего повидал, а мне не разрешает! Да я и не один такой! Знаете сколько ребят и девчат тоже хотят мир посмотреть. А нельзя! — В конце этого небольшого, но эмоционального спича у паренька даже голос дрогнул, а глаза предательски заблестели.

— Ты бы им хоть записку оставил, куда отправился, — пожурил я своего пионера. — А то что им думать? Утоп в озере? Упал со скалы и разбился? Отец с матерью ведь тебя любят и беспокоятся. А ты их даже не предупредил. Я тебя прекрасно понимаю. Ты и в разведчики поэтому пошёл. — Кивнул я на его шеврон пионера-разведчика. — Но, всё-равно, ты поступил неправильно. Хочешь ты этого или не хочешь, но я направлю письмо в наш пионерский отряд, чтобы на итоговом совете в декабре рассмотрели этот вопрос.

После моих слов мальчишка сник ещё больше, но так и не заплакал, хотя влаги в глазах прибавилось.

— Но должен тебя и поблагодарить. Ты своим неблаговидным поступком и оправданиями натолкнул меня на мысль, что надо организовать туристические поездки пионеров по княжеству и даже за его пределы. Что же касается тебя, — я в задумчивости постучал карандашом по столу. — Дядя Антон, вы не будете против, если я у вас одолжу этого пионера-путешественника на все три летних месяца. Обещаю, что загружу его работай так, что он к осени будет мечтать вернутся домой к матушке и отцу.

— Делай с ним, что хочешь, — как-то обреченно согласился со мной Антон Кряков. — Только пусть матери письма пишет. Хоть раз в месяц. Ладно, спасибо тебе за участие и за помощь. Пойду я. А то отпросился со службы всего на три дня. А ты, — Кряков уставил указательный палец на офигевшего от происходящего сына. — Ты даже не вздумай подвести господина Хухту. Понял меня?

— Да, отец, — мальчишка вскочил со своего места. — Но как же…

— Сядь, Тим, — припечатал я строгим голосом. — Сейчас найдём тебе наставника. Малость подучишься и будешь проходить практику на моём поезде. Курьером или стюардом. Я путешествую много, вот и посмотришь на другие города. — И вызвал по селектору Тойво Антикайнена.

Но первым, вместо Тойво, в мой кабинет просочился Микка Йокинен и тут же столкнулся c попытавшимся выйти Антоном Кряковым.

— Ой, дядька Антон! Давно не виделись! — радостно вскричал мой кузен и полез обниматься с бывшим гальванёром. — Как у вас дела? Как там мои родичи? Давно их видели?

— Привет, Микка. Твоих? Да, видел недавно. Вроде всё у них нормально. Я, вон, за сыном приехал. Опять сбежал паршивец. Матти пообещал взять его на перевоспитание, — скороговоркой пробормотал всё это мужчина и, ловко разминувшись с Антикайненом, покинул мой кабинет.