Имперский Хранитель. Тетралогия (СИ), стр. 64

Она смотрит на меня секунду, затем ее лицо меняется. Плечи напрягаются, подбородок приподнимается. Она делает шаг вперед, и ее голос становится резким, холодным – идеальная копия недовольного аристократа, чье самолюбие задето.

– Ваши услуги, господин Серпов, оказались ниже всякой критики! – Ее слова буквально лезвиями режут воздух. – Обещали конфиденциальность, а теперь весь город говорит о том, что творится в вашем агентстве! Инопланетяне? Разломы? Вы считаете это профессиональным? Я платила за тишину, а получила цирк!

Я отступаю на шаг, принимая позу оправдывающегося менеджера. Руки слегка развожу в стороны, голос делаю заискивающе‑гладким.

– Сударыня, я понимаю ваше негодование, но ситуация была чрезвычайной. Угроза требовала немедленного вмешательства… Ради вашей же безопасности.

– Пошел со своими отговорками! – Она повышает голос, тыча пальцем в воздух. А в глазах довольно убедительный гнев сверкает. – Безопасность? Моя репутация сейчас под большей угрозой, чем какой‑то мифический разлом! Я требую возврата средств и официальных извинений! В газетах! Или я обращусь в Совет домов! Уверена, им будет интересно узнать о ваших «чрезвычайных методах»!

Включаю «Чтение связей» ненадолго. От Лены ко мне тянутся яркие, колючие нити – искусственный гнев, фальшивое возмущение. Но для моей подпитки этого достаточно. Тут же у нас и эмоция, и целое противостояние. Ловлю и впитываю этот социальный разряд, возникший между нами. Сцену «клиент» против «поставщика услуг», претензия против оправдания.

Ну а теперь, пробуем. Нам нужен барьер.

Хочется театрально крикнуть: «Барьер!» – но тут работает не так.

Но дело пошло. Невидимая сфера, купол, скажем так, начинает принимать очертания, уплотняться. Но все еще недостаточно. Мы разыграли конфликт деловой, формальный. Нужно что‑то… персональное. Что‑то, что задевает глубже. То, что даст больше энергии.

– Хорошо, – говорю я обычным тоном, и Лена мгновенно «отпускает» роль, ее лицо снова становится нейтральным. – Спасибо. Но нужно еще. Этого мало, слишком… цивилизованно. Сыграешь разгневанную жену? Ты знаешь, о чем я. Только не очень громко, а то Вера услышит и решит, что у нас тут семейная драма.

Лена усмехается и начинает:

– Где ты был? Опять работа? Всегда работа! Ты обещал быть сегодня. Обещал!

В этот момент дверь приоткрывается, и в проеме показывается голова Веры с половником в руке.

– Артем, у вас там все нормально? Я слышу крики…

– Это тренировка, Вера, – успокаиваю я. – Мы тут эмоции отрабатываем.

Вера смотрит на Лену, потом на меня, потом снова на Лену:

– Ну‑ну… Только посуду не бейте, она денег стоит. И если что, я на вашей стороне, Лена.

Лена, не выходя из роли, вытирает набежавшую слезу и говорит:

– Спасибо, Вера, но я справлюсь.

Вера исчезает, бормоча что‑то про «молодежь».

Лена замирает на секунду, затем медленно кивает. Ее выражение лица меняется, появляется что‑то живое, уязвимое и острое. Ее плечи опускаются, губы сжимаются, взгляд становится не колющим, а устало‑горьким.

– Где ты был? – Ее голос теперь тише, но в нем дрожит натянутая струна. – Опять работа? Всегда работа. Ты обещал быть сегодня. Обещал. А я… я ждала. Снова.

Я делаю шаг назад, моя собственная поза меняется непроизвольно. Руки опускаются, взгляд как будто сам отводится в сторону.

– Я… знаю. Прости. Дело было срочное.

А ведь да, если меня сейчас увидят великие маги из прошлой жизни, они скажут: «Аратель, ты охренел? Ты пытаешься натянуть мыльный пузырь на межмировую аномалию с помощью эмоций обиженной жены?»

– Всегда срочное! – Ее голос срывается, как будто ей на самом деле больно в душе. – А я? Я всегда вторая. Третья. После твоих «дел», твоих «угроз». Ты живешь в каком‑то другом мире, а я тут одна. Просто… одна.

Включаю «Чтение связей» снова. Картина теперь совершенно иная. Нити от нее ко мне более ровные, правда, запутанные. Ожидания, преданность, одиночество.

Таким же ровно образом я забираю это – не сами эмоции, а их эхо, уже отданные ею в пространство. Эхо печали, эхо нашего разыгранного разлома в доверии, нарушенных обязательств, тихой трагедии быта. Сплетаю эту новую порцию с предыдущим импульсом – это должно позволить сделать барьер более плотным.

Лена замолкает, выдыхает и снова становится собой.

– Теперь, – говорю я, хотя сам, конечно, не совсем до конца уверен, – теперь должно получиться.

Формирую барьер. Не просто силовое поле, а именно форму, наполненную до краев приобретенной социальной энергией.

Концентрируюсь. Поднимаю руку, представляя твердую, прозрачную сферу размером с большой аквариум. Сначала получается корявый пузырь, который тут же лопается с хлопком, похожим на звук лопающейся камеры велосипеда. От манекена отлетает голова.

– Отличное начало, – комментирует Лена, не отрываясь от планшета. – Метод «уничтожить проблему вместе с носителем». Экономически невыгодно, если носитель – исторический памятник.

– Спасибо за поддержку, – фыркаю я. – Петров, если ты где‑то тут и подсчитываешь убытки от тренировочного оборудования, немедленно остановись.

Из‑за стены доносится обиженное бормотание. Петров, похоже, действительно неподалеку и действительно считал.

Делаю еще пять попыток. Новая сфера получается более ровной, но держится две секунды и рассыпается, как мыльный пузырь. К следующей попытке начинаю чувствовать структуру – воспринимать не единым куском, а как сеть из миллионов упругих нитей воли, сплетенных в оболочку. Четвертая сфера уже держит форму. Пятая – выдерживает брошенный Леной резиновый мяч, который отскакивает, как от невидимой стены.

– Прогресс, – говорит Лена, подбирая мяч. – Но мяч – не сгусток энергии. Что будет под нагрузкой?

– А давай проверим, – предлагаю я. – Кидай не мяч, а этот утяжелитель. – Показываю на пятикилограммовую гирю в углу.

– Ты уверен? Если твой «аквариум» треснет, мне потом Петров вычтет стоимость ремонта пола из премии.

– Уверен. Кидай.

Лена с некоторым сомнением поднимает гирю и бросает ее в центр сферы, которую я удерживаю перед собой. Мгновение – и гиря отскакивает от невидимой преграды с глухим стуком, падая на мат. Сфера вздрагивает, выгибается внутрь, но не лопается. В висках стучит – ощутимое, но терпимое давление.

– Работает, – выдыхаю я, отпуская барьер. – Но это статика. Нужно учиться двигать его, сжимать и удерживать долго.

– Для первого дня неплохо, – соглашается Лена. – Главное, чтобы в поле это сработало так же, как на гирю.

– Сработает, – говорю я, глядя на слегка помятый от гири мат.

И тут я прямо ощущаю: эти… личные, почти интимные эмоции дали куда больше энергии, чем холодный деловой спор. Да ладно!

Смотрю на Лену. Она уже снова вся в делах, листает что‑то на планшете, абсолютно нейтральная.

– А если попробовать наоборот? – спрашиваю я.

Она поднимает взгляд.

– Наоборот?

– Да. Ты только что сыграла обиду, одиночество. Конфликт. А что, если сыграть… его отсутствие? Не ссору, а… ну, скажем, радость встречи. Что‑то яркое, личное, но позитивное. Чтобы подпитать барьер не весом раздора, а… эластичностью привязанности, что ли.

Лена замирает. Потом медленно, очень медленно кладет планшет на стол.

– Ты хочешь, чтобы я сыграла влюбленную жену, – говорит она ровным, без эмоций тоном.

– В широком смысле. Не обязательно жену. Просто человека, который… искренне рад тебя видеть. Доверяет. Ждет. Ну, ты поняла.

Она смотрит на меня несколько секунд. Потом уголок ее рта дергается полуулыбкой.

– Хорошо. Но только если ты не будешь пятиться как от чумы. И никаких комментариев про «экономическую эффективность романтики» после.

– Обещаю, – говорю я и отхожу к противоположной стене, давая ей пространство.

Лена делает глубокий вдох, закрывает глаза на мгновение, а когда открывает – в них уже совсем другой свет. Не горький, не холодный, а теплый, оживленный. Меняется вся ее пластика. Плечи расправляются, походка становится легкой. Она идет ко мне не как оперативник, а как… ну, как человек, который идет на долгожданную встречу.