Имперский Хранитель. Тетралогия (СИ), стр. 189

– Проходи, – указывает на дверь кабинета.

Сажусь на стул – пластиковый, скользкий. Он падает в кресло напротив, откидывается на спинку, закидывает ногу на ногу, разглядывает меня.

– Рассказывай. – приглашающе машет он рукой.

Смотрю в стол. Грязный пластик, круги от кружек, пятна от кофе. Потом поднимаю глаза, стараясь взглядом передать внутреннюю пустоту, выжженность.

– Отец работал на складе. Сильверы напали ночью. Убили всех. Полиция бездействует. Властям плевать. Я хочу, чтобы этих тварей не стало.

– Значит, хочешь отомстить? – Он подаётся вперёд, нити становятся алыми.

– Не отомстить – убрать. Совсем.

– А что умеешь? Из практического?

– Спортом занимался. Стрелять умею – отец научил. Физически готов.

Он усмехается, смотрит на мои руки.

– У тебя не руки, а лопаты. Даром не пропадёшь.

Обычный наёмник? Скорее всего. Не читает проповедей про чистоту, не ссылается на волю императора. Усмехается, оценивает мои руки, говорит «даром не пропадёшь» – как барыга на рынке, который смотрит на товар. Деньги, власть, карьера – вот его мотивация. Фанатики немного не так разговаривают.

– Тогда запоминай, – говорит он. – Никаких телефонов. Вопросов не задавать. Приказы выполнять. Есть вопросы?

– Нет.

Проверяет по косвенным признакам не мент ли я, не журналист, не подосланный ли. Отсюда его быстрые, цепкие взгляды, короткие вопросы без лишних деталей, акцент на «никаких имён, никаких телефонов», на беспрекословном подчинении. Он боится «крысы» не меньше, чем врага. И моя легенда, похоже, его тоже устраивает.

– Справишься?

– Справлюсь.

Протягивает руку. Жму – ладонь сухая, тёплая, пожатие крепкое. Нити на рукопожатии вспыхивают оранжевым – проверяет ещё раз в последний момент, не вру ли. Держу лицо кирпичом.

– Принимаем, – бросает он, поворачиваясь к охраннику. – Оформить.

«Оформить» на их языке, видимо, значит «засунуть в подвал». Потому что казарма, в которую меня переводят – это в прямом смысле подвал котельной. Голый бетон, трубы под потолком – толстые, в теплоизоляции, кое‑где ржавые. Нары в два яруса из досок – доски неструганые. Свет – тусклые лампочки в железных клетках. Жужжат, мигают. Человек пятнадцать – мужики, парни. Нити у всех серые, с красными вкраплениями. Злоба, смешанная со страхом и верой.

Мне определяют место на втором ярусе, у зарешеченного окна. Через решётку видно только вентиляционную трубу и кусок закопчённой стены. Кладу рюкзак на нары, там у меня всё по минимуму – сменное бельё да зубная щётка.

Ужин – жидкая каша на воде, кусок чёрного хлеба, кружка чая без сахара. Каша царапает небо – крупа не проварена, твёрдая. Я сажусь в углу, ем ложкой – алюминиевая, погнутая. Рядом парень, худой, с бегающими глазами, на висках капельки пота, хотя в подвале прохладно. Серёга мнёт хлеб, крошит, не ест. Комкает пальцами мякиш, скатывает шарики.

– Дмитрий, – шепчу ему.

– Серёга, – отвечает он тихо, не поворачивая головы. Надо же, снова Серёга. Преследуют, что ли. – Ты новенький?

– Да. Здесь из‑за отца.

Он чешет переносицу и надолго умолкает.

После ужина – так называемая молитва. Все встают на колени на холодный бетон. Охранник с нашивкой «Молот» выходит в центр, поднимает руки.

– Чистота – наша сила! – читает он громко, нараспев, как дьякон. Эхо гуляет по подвалу, отражается от труб. – Чистота – наша вера. Чужаки – скверна. Очистим землю!

– Очистим землю! – отвечают хором, кто‑то с надрывом, кто‑то глотая слоги.

Я встаю вместе со всеми, опускаю голову. Шепчу то же самое.

Охранник «Молот» закатывает глаза, трясёт руками, нити у него ярко‑оранжевые, пульсируют – кураж пополам с верой. Кто‑то из новобранцев истово чертит в воздухе какие‑то фигуры, изображает сложные жесты, как маги взаправские, кто‑то просто бормочет, глядя в пол. Парень справа от меня шевелит губами, но я не слышу ни звука. Чуть подальше мужик с татуировкой на шее зажмурился, сжимает кулаки – не молится, а сдерживает злость.

Можно подумать, что здесь готовят не бойцов, а сектантов. Впрочем, в их случае разница совсем невелика.

Ложусь на нары, доски чувствую спиной через тонкий матрас – поролон толщиной в палец, да и тот весь пролёжан, продавлен. Цыкаю Серёге – он оказался ещё и моим соседом по койке. Парень не спит, смотрит в потолок.

– Ты из‑за кого? – спрашиваю, оглядываясь – рядом никого, охранники в другом конце подвала.

– У меня вся семья. – Он опускает глаза. – Мать, отец, сестрёнка. Иномирцы напали на деревню ночью. Говорят, каменные. Я в городе был, на работе. Вернулся – а там…

Нити его – серые, с жёлтыми вспышками. Врёт. Или не договаривает. Жёлтый цвет – не горе, а придуманная боль.

– Жестоко, – вздыхаю.

– Они ответят. – Он поднимает глаза, и в них холодный блеск, как у фанатика, который перешагнул черту. Зрачки расширены. – Все ответят.

Тренировки начинаются в шесть утра. Бег с грузом – двадцать килограмм в рюкзаке, круг по территории, по мокрому асфальту и грязи. Дыхание рвётся из горла белым паром, в лёгких покалывает. Бегу в среднем ритме с остальными, не вырываюсь вперёд, не отстаю. Рюкзак натирает плечи, лямки впиваются.

После завтрака – стрельбище в соседнем подвале. Арбалеты выдают перед началом, потом сдаём. Мишени – бумажные силуэты иномирцев с нарисованными клыками и рогами, карикатуры, в общем. Краги на картинках зелёные, с красными глазами, сильверы – как роботы. Инструктор – мордатый мужик с сединой, бывший унмовец – поправляет мне приклад, хлопает по плечу тяжёлой ладонью.

– Держи ровнее, – бурчит он. Акцент южный, горловое «г» вместо «р». – Не дёргай спуск, плавно жми.

– Понял.

Стреляю тоже нарочито средне, чтоб не выделяться. Пару раз мажу намеренно – чуть левее цели, потом чуть ниже. Один раз попадаю в «яблочко» – в голову нарисованному крагу. Инструктор хмыкает, больше не подходит.

Правда, на второй день инструктор уже даёт задания сложнее – стрельба с колена, с боку, смена позиций за три секунды. Всё так же, из арбалетов. Что‑то подобное мы делали раньше с Громом в нашем «Чёрном Воронке». Здесь выполняю все задания ровно, ошибок не допускаю. А заодно примечаю, что один охранник – молодой, прыщавый, с нитями цвета болотной тины – каждый день около двух часов дня заходит в туалет и оставляет телефон на полочке у раковины.

Лекции – каждый вечер. Молот выходит на импровизированную сцену – несколько кирпичей и широкая доска, обитая ковролином. Он размахивает руками, голос у него густой, с хрипотцой, как у проповедника на сельском радио.

– Братья и сёстры! Скверна вокруг нас! – он показывает куда‑то вверх. Пальцы растопырены, рука дрожит. – Она дышит, она ползёт в наши дома, в наши души! Император – наш отец, но он связан законами, он не может действовать открыто. А мы – нет! Мы – его меч, его карающая десница! Когда мы нанесём удар, он нас поддержит!

Глава 13

Народ сжимает кулаки, кто‑то шепчет «да будет так». Я киваю вместе со всеми, сжимаю кулаки, повторяю про себя: «да будет так». Нити Молота – ярко‑оранжевые с алыми прожилками, пульсируют часто, как сердце бегуна. Агрессия, замешанная на вере в собственную правоту. Этот уже не наёмник, слишком много жара фанатика, который готов сжечь всё, что не вписывается в его картину мира. Такие не торгуются и не отступают. Их можно только остановить.

Однажды после лекции ко мне подсаживается мужик лет сорока. Коренастый, с татуировкой на шее – дракон, кусающий свой хвост. Кожа на скулах потрёпанная, обветренная. Представляется Петровичем. Нити его – тёмные, грязные, но под ними, глубоко, пульсирует молотовская цветовая гамма.

– Дмитрий, – говорит он, положив руку мне на плечо. Тяжёлая такая рука. – Как тебе у нас?

– Нормально, – отвечаю, делая лицо равнодушным. – Мечтаю побыстрее оказаться в деле.

– В деле будешь. – Он щурится, вокруг серых глаз в сеточка морщин. – Скоро. Главное – не подведи.