Имперский Хранитель. Тетралогия (СИ), стр. 178

Вечером собираемся на ужин в большой столовой. Мещерская не спускается, передала через горничную, мол, «голова болит, извините». Но я вижу кончики её нитей вокруг нас – она из своей комнаты прислушивается к каждому звуку.

Повар‑француз – толстый мужчина с красным лицом и в белом колпаке, сегодня выставил на стол свой вариант оливье в хрустальной салатнице. Клавдия Петровна стоит рядом, поджав губы и скрестив руки на груди.

– Пробуйте, мадам, – говорит француз, протягивая ей ложку с видом фокусника, который сейчас вытащит кролика из шляпы.

Клавдия Петровна пробует, жуёт долго, очень долго, задумчиво глядя в стену. Потом ставит ложку на стол и неторопливо говорит:

– Неплохо. Но горошек у меня мягче, и картошку я режу кубиками поменьше.

– Это принципиально? – француз обиженно надувает щёки.

– Для оливье – да. Это не просто салат, месье, это символ. Как Эйфелева башня для Парижа.

– Мадам, я учился в Лионе, у самого Бернара Лоиза! У меня диплом, который весит полкилограмма!

– А я училась у моей бабушки в Калуге, у неё диплома не было, – Клавдия Петровна поправляет передник, – но она кормила весь уезд, включая местного губернатора. И тот всегда просил добавки.

Француз вздыхает, снимает колпак и уходит на кухню, бормоча что‑то про «этих русских, которые не ценят высокую кухню».

Петров раскладывает на столе бумажки – учёт, его любимое занятие. Клавиши калькулятора громко щёлкают.

– Три тысячи пятьсот, – бубнит он. – С учётом скидки за опт. Клавдия, ты хлеб сама пекла или магазинный?

– Сама, конечно, – отзывается она. – На закваске, с тмином.

– Значит, за наши. Две сотни за муку, двадцать за яйца. А мясо? Мясо чьё?

– Княгинино.

– Тогда без вопросов, – Петров записывает что‑то в блокнот. – Итого – три тысячи семьсот двадцать.

После трапезы нахожу Ирину – она отдыхает на мягком пуфике, закрыла глаза, откинула голову. И вроде на выезды ни на какие с ней не выезжали сегодня, а выглядит уставшей – впрочем, эхо от мыслей она слышит всегда и везде, а это ж постоянный шум, гул, гвалт.

Сажусь рядом.

– Устала? – спрашиваю негромко.

– Не то слово, – она открывает глаза. – Я её мысли слышу, командир. Даже когда не хочу.

– Мещерской?

– А чьи же ещё? – Ирина поворачивается ко мне, и её лицо розовеет. – Она думает о тебе. Очень много. Очень… горячо.

– Это плохо?

– Это странно. – Она отворачивается, поправляет волосы. – Не спрашивай подробностей, ладно?

Я не спрашиваю. Я и так вижу нити – они вьются по всему дому, как плющ, розовые, густые, цепкие.

Ночь тихая, безветренная, и звёзд много, но мне не до астрономии. Идеальный момент для небольшого освободительного похода.

Я сижу на переднем сиденье, рядом со Скорбенко, сзади – краг, сильвер и скиталец, капюшоны натянуты до самых глаз.

– Долго ещё? – басит краг таким голосом, будто камни пересыпают в бетономешалку.

– Десять минут, – я не оборачиваюсь. В голове прокручиваю разговор с Леной. «Лента у меня почти готова. Та, о которой она просила». Это странный момент. У Ирины переспросил – та ничего не просила. Может, просто оговорилась. Уточню при следующем звонке.

Скорбенко сворачивает в переулок. Потом ещё раз. Я не слежу за дорогой, только в какой‑то момент замечаю знакомую улицу, где‑то здесь бывшее ПТУ.

Забор из ржавой сетки‑рабицы. Три «Газели» без номеров, но с подавителями магии на крышах, на своих местах.

– Тормози у того гаража, – киваю на покосившуюся бетонную коробку слева.

Скорбенко глушит двигатель. Возле здания и вокруг – никого, как визуально, так и по отсутствию посторонних нитей это вижу, и правильно, ночью спать надо. Зато нити, которые видел давеча со стороны здания, на месте, значит, там ещё бедолаги, и они, как минимум, живы.

Камеры бдят на столбах: одна над воротами, вторая на углу, смотрит вдоль забора. Объективы светятся красными точками в темноте, записывая пустоту.

– Порядок, – оборачиваюсь к иномирцам. – Сильвер – иди первым. Слепи камеры быстро, одну, тут же вторую, нечего нас без спроса фиксировать.

Сильвер бесшумно выскальзывает из автобуса, серебристая фигура скользит к воротам.

– Краг, – поворачиваюсь. – Твоя очередь. Ломаешь сначала калитку, затем дверь с торца здания, через главный вход не пойдём. Двери, скорее всего, металлические, но вряд ли бронированные. Справишься?

Краг усмехается. Каменные складки на его лице смещаются. Звук напоминает скрежет гальки.

– Я и бетонные ломал, – хрипит он. – А эти – как картон.

– Скиталец, – зову третьего иномирца.

Он не отвечает, молча встаёт. Воздух вокруг него колышется плотными волнами. На секунду мне кажется, его фигура становится размытой, почти прозрачной. Я вспоминаю наши первые встречи с ними в Эфириуме, ещё Ирина переводила их ощущения. Скитальцы не воюют, они наблюдают, торгуют, обмениваются знаниям. Поэтому, какая от него может быть польза в сегодняшнем налёте – понятия не имею. Но когда я призывал добровольцев в свою команду, этот не отказывался. Не отказывать же и мне ему.

– Ты идёшь последним, – говорю. – Прикрываешь тыл. И… если что‑то пойдёт не так – делаешь то, что умеешь.

Он молчит. Только капюшон чуть наклоняется – кивает в знак согласия. После этого он выходит из автобуса, подходит к первой машине с магическим подавителем, вытягивает руку к антенне. Воздух вокруг его ладони начинает мерцать – серебристо, как туман. Антенна издаёт короткий хриплый звук, сизый огонёк гаснет. Он повторяет то же самое со второй и третьей «Газелью». Подавители… перестают работать.

Крутой малый, однако. Просто подошёл, поднял руку, и они погасли. Как? Магию они должны были глушить, значит, он сделал это не магией. Или его способности работают по другим законам. Или он, как межмирный торговец, уже сталкивался с такими артефактами и приспособил свой дар обходить их излучение. Эдакий антидот на вшивые подавители. А может, у них, у скитальцев, свои фокусы: мы из эфира питаемся, а они, может, сам эфир на изнанку выворачивают.

В любом случае, спрошу потом. Сейчас не до ликбеза.

Сильвер уже на позиции – блестящий силуэт замер недалеко от калитки, в крайней точке вне зоны видимости камеры. Он поднимает руку, его пальцы начинают светиться тусклым, молочным светом.

Вспышка, короткая и беззвучная. Почти одновременно вторая. Красные точки на объективах гаснут.

Краг выступает из тени массивной глыбой. Выглядит так, будто он совсем не спешит, а прогуливается где‑нибудь по парку. Калитку отрывает от магнитного замка безо всяких усилий, проходит на территорию. Далее подходит к железной двери с торца здания. Кладёт ладони створку, глубоко вздыхает, каменные плечи вздуваются.

Дверь сначала скрипит. Потом хрустит – металл коробится, коробка проседает. Скрежет такой, что зубы сводит. Краг напрягается ещё раз, и створка с грохотом влетает внутрь. Поднимается облако бетонной пыли.

– Тихо, – цежу сквозь кашель. – Неужели вас там в Эфириуме не учили культуре проникновения в помещения?

– Я и делал тихо, – отвечает краг, перешагивая через порог. – Мог стену вынести. Пожалел.

Внутри – длинный коридор. Когда‑то выкрашенный в больнично‑зелёный, но теперь краска облупилась, на стенах бурые разводы. Под потолком тусклая лампочка в железной клетке. Пахнет плесенью и кислой капустой.

В конце коридора лестница наверх, у её подножья возникают двое в форме, кажется, УНМА. Без бронежилетов, без шлемов, зато с артефактными дубинками на поясах.

Они видит нас, рука одного тут же тянется к рации, второй шарит по поясу, пытаясь выхватить дубинку.

Вижу нити их намерений. Толстые, красные. Рву обе сразу. Нити лопаются, как резинки – короткий, противный щелчок, который слышу только я.

Охранники замирают. Глаза стекленеют, челюсти отвисают. Один роняет дубинку, хватается за стену и, не удержав равновесия, оседает на корточки. Второй так и стоит с открытым ртом, рука висит плетью, не дотянувшись до рации.