Имперский Хранитель. Тетралогия (СИ), стр. 177

Выходим. Апраксин уходит первым, опираясь на трость, садится в такси. Потом подъезжает Скорбенко на «Ритуале».

– Назад, к Мещерской? – спрашивает он, закуривая.

– Сначала небольшая прогулка. К бывшему ПТУ на Ленинском. Тихо проедем, посмотрим.

Улица оказывается узкой, застроенной старыми двух‑ и трёхэтажными домами с облупившейся штукатуркой. То самое здание – бывшее ПТУ, судя по обломанной букве «У» над входом, – стоит чуть утопленным во двор, окружённое ржавым забором с колючей проволокой, которая кое‑где провисла и лежит прямо на земле. Окна всех трёх этажей заколочены листами фанеры.

Вдоль здания действительно стоят три одинаковые белые «Газели» без номеров. У одной из них на крыше я замечаю массивный прямоугольный блок с антенной и тускло‑сизым свечением. Возможно, тот самый подавитель магии, о котором говорил Апраксин. Сам я таких раньше не видел, так что не уверен.

– Приостановись, – говорю Скорбенко. – И пока не глуши.

Он послушно тормозит, и я изучаю обстановку. Изнутри здания, откуда‑то с цокольного или подвального этажа, через щели в забитых окнах тянутся нити. Бледные, почти бесцветные, с редкими вкраплениями жёлтого и красного. Дела у тамошних постояльцев паршивые. И они бы с радостью поменяли этот подвал на что угодно,

И их там несколько человек. Или иномирцев.

– Вижу, – тихо говорю я, скорее себе, чем Скорбенко. – Вижу.

– Что там? – тем не менее переспрашивает он.

– Предположу, что иномирцы, хотя с таким же успехом могут быть и аномалы, и если это они, то сидят под подавителями.

Кто бы за этим не стоял – Император в лице УНМА или «Чистые», ни аномалам, ни иномирцам там делать нечего. Причём, если это УНМА, то у них есть легальный повод нас остановить. А если там эти «упырки», как изволил изящно выразиться Апраксин, то они, если я верно понял, вне закона, а значит, можно с ними пожёстче. Правда, и те, и другие сейчас на службе у императора. Но «Чистые» хотя бы не прикроются формой.

Телефон в кармане вибрирует.

Смотрю на экран – неизвестный номер. Хотя, уже догадываюсь, кто это.

– Слушаю.

– Артём? – Голос Лены. Тихий, но отчётливый.

– Лена! Ты как?

– Нормально. Я на секунду. – Она переводит дыхание. – В Питере арестовали троих. – Я слышу, как она цедит это сквозь зубы. – Просто за то, что пользовались нашими услугами. Услугами «Кодекса», прикинь? Не за иномирцев, не за магию. За контакты с нами.

Я молчу. Трубка как будто нагревается в пальцах.

– А сама ты? – спрашиваю негромко. – Не подставилась?

– Пока держусь. За это время уже сменила три симки.

– Не сомневался в тебе! Ты – молодец.

– Ты сам где теперь?

– Я в Москве. У одной княгини. Петров с Клавдией Петровной здесь. И водитель свой, надёжный.

– Хорошо, – выдыхает она. – Это радостно слышать. Но про других нет вестей, извини. Как я понимаю, у тебя тоже?

– Нет вестей. – Я тру переносицу. – Лена, ты там будь осторожнее. Не бери трубки с незнакомых номеров. По возможности, чаще выходи на связь, в любое время. Но не пались.

– Поняла, командир. Ты тоже береги себя. И передай Ирине привет. Скажи, что её лента у меня почти готова. Та, о которой она просила. Пусть не дёргается.

Короткий щелчок – отбой.

Глава 7

До особняка Мещерской добираемся без приключений. В дом сразу не иду, решаю переключиться на свежем воздухе, прежде чем нырять в нашу неизменно шумную бытовуху. Неужто старею?

По территории обхожу здание сбоку и на заднем дворе натыкаюсь на что‑то вроде корта – площадку, обнесённую высокой сеткой. Да, теннисный корт, мать его, только разметка выцвела от времени. В углу, прислонённый к ограде, стоит старый теннисный автомат, краска облезла, но колёсики на месте.

Подхожу ближе, на боку – кнопка включения и ручка регулировки скорости. Рядом – корзина с мячами, прикрытая плёнкой, чтобы не намокали.

– Хозяйничаешь? – слышу сзади.

Оборачиваюсь, на дорожке стоит Скорбенко, опирается на трость, курит.

– Ага, – отвечаю. – Решил размяться.

– Давай, давай, – он отходит к скамейке под деревом, садится. – А я посмотрю.

Скидываю куртку, остаюсь в футболке. Выкатываю автомат на позицию, сам выхожу на середину. Разминаю плечи, запястья. Наш водитель автобуса вряд ли с его ногой будет достойным соперником, но зато я могу потренировать свой Дар в спортивных условиях, а он мне поможет.

– Скорбенко, ты за пульт. Жми на зеленую. И не жалей.

Он выбрасывает окурок, потирает ладони с азартом записного садиста, встает за автомат.

«Сфера», мой купол, он же барьер. Нити на мяч не повесишь, договор с ним не заключишь. Только барьер. Зато он будет отточен так, что любой вражеский файербол об него зубы обломает. Или теннисный мяч. Какая разница.

Первый вылетает резко, в смысле, резче, чем я думал.

«Сфера» встает за мгновение до удара. Мяч шлепается в полупрозрачную стену, отскакивает в кусты.

– Раз‑ноль, – комментирует Скорбенко.

Таким же макаром второй, третий, четвертый – автомат разгоняется. Я просто поднимаю барьер чуть ли ни на одной интуиции. Куда там «магия высокого полета». Только реакция. Скучно до зубного скрежета.

– Может, скорость прибавить? – кричу.

– А выдержишь?

– Погнали.

Скорбенко крутит ручку. Пятый мяч вылетает с противным свистом. Я едва успеваю выставить «Сферу» – барьер встает криво, но мяч все равно отбивает в сторону беседки. Шестой – чисто. Седьмой – я дергаюсь корпусом, но «Сфера» уже на месте, успел.

Восьмой. Девятый. Десятый.

Пот градом, руки дрожат, но эфир слушается ровно. В какой‑то момент я вообще перестаю думать – просто ставлю стену за стеной. Это даже приятно. Как медитация. Только с риском получить резиновым снарядом в глаз.

Пробую комбинировать – барьер, шаг вперёд, барьер, прыжок в сторону. Двадцатый мяч вообще отбиваю с закрытыми глазами. Скорбенко присвистывает.

– Артист, – бормочет он.

– Тренируюсь на случай, если враги будут кидаться теннисными мячами. Тактика.

Двадцать пятый. Я уже вхожу в ритм – ставлю барьер не ровно перед собой, а под углом, чтобы мяч рикошетил в нужную мне сторону. Получается через раз, но чертовски красиво.

Скорбенко вдруг выкручивает скорость на максимум.

Автомат жужжит, разгоняет колёсики до воя. Мячи сыплются очередью, и я точно так же: «Сфера» – щит, «Сфера» – стена, «Сфера» – купол. Три мяча отбито. Четвёртый уже у моей руки, я доворачиваюсь, барьер отбивает его в сантиметре от ребер.

– Шевелись, постоялец! – орет Скорбенко.

Следующие три мяча я отбиваю серией – каждому своя маленькая «Сфера», как будто раздаю пощечины. Глупо, энергозатратно, но весело.

Двадцать девятый – пропускаю. Мяч бьет меня в плечо. Не больно, обидно.

Скорбенко ржет.

– Тридцатый погнал! – он нажимает кнопку.

И тут я теряю концентрацию. На секунду отвлекаюсь на скрип окна, и мяч проскальзывает под нижним краем «Сферы». Мгновенно убираю ее, ставлю другую между собой и мячом, и, видимо, всё же успеваю, потому что мяч отлетает в сторону особняка.

Удар. Глухой такой стук.

Это должно было быть звоном стекла, но окно пластиковое, спасибо современным технологиям. Через секунду окно второго этажа распахивается. На подоконнике – Мещерская. Бигуди, полотенце через плечо, глаза горят, как у разъярённой рыси.

– Вы мне люстру разобьёте! – орёт она так, что птицы с деревьев срываются. – Это французское стекло! Восемнадцатый век! Моя бабушка его из Парижа везла!

– Княгиня, – отвечаю мирно. – Мяч увлёкся, я с ним побеседую!

– Не княгиня, а Елена! – кричит она и с грохотом захлопывает окно. Шторы дёргаются следом.

Скорбенко хмыкает, достаёт сигарету:

– Кажется, ты ей нравишься, раз она так орёт.

Да уж не говори.

– Ладно, хватит. – Скорбенко кидает полотенце. – А то княгиня и правда без окон останется. И без люстры.