Имперский Хранитель. Тетралогия (СИ), стр. 176

– Хорошо, – он встаёт, жмёт мою руку – вяло, мокрой ладонью. – Надеюсь, я не пожалею.

– Не пожалеете.

Он провожает меня до дверей кабинета, я выхожу, сажусь в автобус. Скорбенко заводит двигатель.

– Теперь ещё один звонок, – говорю. – Старому графу.

Достаю телефон, нахожу номер Апраксина. Набираю. Гудок. Ещё. Третий.

Щелчок – и вместо голоса графа механическая, безжизненная запись:

– Номер абонента временно заблокирован по решению имперской службы безопасности. Для получения дополнительной информации обратитесь в ближайшее отделение УНМА.

Я замираю. Звоню ещё раз – тот же результат.

Скорбенко косится в зеркало:

– Чего?

– Ничего, – отвечаю, кладя трубку. – Поехали. Обратно в особняк. Похоже, отменяется. Апраксин вне игры.

Вдруг экран загорается снова – незнакомый номер, без кода региона.

– Да? – беру трубку.

– Артём? – узнаю сразу хриплый голос Апраксина. – Это граф. Вы мне звонили? Я, знаете ли, решил, что лучше перезвонить самому, пока вы там не надумали чего.

– Граф? Рад вас слышать. Мне только что сказали, что вы заблокированы по решению службы безопасности.

Апраксин усмехается:

– Заблокирован, это да. Они вообще любят мои номера блокировать. Уже третий за месяц, представляете? Тормозят связь, думая, что я без неё как без рук. Но я, знаете, старый партизан – у меня всегда пара симок про запас. Или вы уже подумали, что меня совсем уже замели?

– Честно, подумал именно это.

– Вот и зря, – он откашливается. – Меня заметать не за что. Никто из моих знакомых, слава богу, ещё попался с диссидентством, чтобы давать показания. А вы что хотели?

– Нужно встретиться и поговорить, граф. Есть одно дело, которое вас, возможно, заинтересует. Оно касается всех нас. И тех, кто сейчас наверху.

Пауза. Он дышит в трубку, потом снова кашляет.

– Хорошо, – он вздыхает, будто соглашается на что‑то давно откладываемое. – Любопытство – единственная роскошь, которую я ещё себе позволяю. Остальное, в моём возрасте, терять уже не жалко. Где встречаемся?

– На Патриарших. Кафе «Булочная», рядом с аптекой. Тихое место.

– Знаю эту твою булошную. За углом от моей старой парикмахерской. Приду.

– Без десяти буду. Ждите в зале.

Кладу трубку. Апраксин, конечно, прибедняется. У таких старых аристократов всегда есть пара‑тройка недовольных в ближнем кругу – иначе бы их давно съели.

– На Патриаршие. – говорю Скорбенко.

Он вдавливает газ:

– Кто на этот раз? Небось, какой‑нибудь граф или князь?

– Граф, – отвечаю. – Апраксин. Старая гвардия.

– Слышал фамилию, – Скорбенко усмехается, переключая передачу. – Говорят, он свою магию из мусорной кучи собрал. Книги старые, артефакты, всё такое. Извините, если что не так сказал, но ваша братия – народ странный.

– Мы все странные, Скорбенко. Кто‑то магию из мусора собирает, кто‑то покойников катает, и то, и другое – не сахар.

Кафе «Булочная» на Патриарших – маленькое, с выцветшей вывеской, за которой скрывается крошечное помещение на три столика. Пахнет свежей выпечкой, кориандром и ещё какими‑то пряностями. Играет тихая музыка, что‑то джазовое.

Апраксин уже сидит в углу за дальним столиком, закутанный в старый шарф поверх пальто, даже в тепле не снимает. Ближе к камину, который здесь, скорее всего, декоративный, но по привычке – поближе к теплу. Нити его – тусклые, с ржавым отливом, кое‑где скручены в узлы. Магия, восстановленная из обрывков, по старинным книгам, по крайней мере, так про него Воронцов рассказывал. И которая, якобы, до сих пор работает. Я помню эти нити ещё с первой встречи, тогда они точно так же мерцали, вызывая ощущение, что я смотрю на что‑то давно мёртвое, но при этом живое.

Я опускаюсь на стул напротив. Официантка в переднике с ромашками приносит чайник и две фаянсовые чашки с трещинками на глазури.

– Граф, – говорю я, разливая чай. – Вы знаете, кто я и чем я занимался раньше. Надеюсь, помните, что князь Воронцов мне доверяет, а у него чутьё на людей, как на хорошее вино.

– Помню, – Апраксин берёт чашку, греет ладони, но не пьёт, только вдыхает пар. – Он сказал, что вы человек слова и что с вами можно иметь дело, даже если вы не из нашего круга. Для Воронцова это много значит – он вообще редко кого хвалит.

– Воронцов сейчас под арестом, – напоминаю я. – Новиков – тоже. Ветров – в тюрьме. А «Великий день единства» приближается. Боюсь, после него власть начнёт вычищать и тех, кто считает себя в безопасности. Может дойти и до тех, кто лоялен к его императорскому.

Он кривит губы.

– Я не дурак, Артём. Я понимаю, что весь этот праздник – ширма, за которой начнутся настоящие чистки.

Апраксин молчит, смотрит в чашку, будто надеется найти на дне подтверждение своим мрачным мыслям. Нити его чуть заметно напрягаются.

– Что вы хотите от меня? – наконец спрашивает он, поднимая глаза. – Я старый маг с даром на честном слове. Моя магия, как вы, наверное, могли слышать, держатся на соплях и старых книгах, которые в моей библиотеке пылятся лет тридцать. Что я могу для вас сделать?

– Я хочу, чтобы вы слушали, – отвечаю я. – Пусть ваши знакомые среди старых магических родов – те, кто ещё не продался Белову и не бегает с доносами в канцелярию, – прислушиваются и передают вам. Что говорят, кто чем недоволен, не собираются ли какие‑то необычные отряды. И если заметите что‑то конкретное – например, здание, которое внезапно начали охранять сильнее обычного, – дайте мне знать.

Апраксин ставит чашку на блюдце, сцепляет пальцы. Руки у него крупные, жилистые, с пигментными пятнами и шишковатыми натруженными суставами, но не дрожат, и в этом есть что‑то от прежней, ушедшей силы.

– Вы знаете здание бывшего ПТУ на Ленинском проспекте? – спрашивает он с оживлением. – Года три как заброшенное.

– Проезжал пару раз, – говорю я. – Вроде выбитые окна помню.

– Вот именно! А сейчас, представьте себе, там стали стоять три одинаковые «Газели» без опознавательных знаков. Ни эмблем, ни номеров – закрашено всё, что можно. Я несколько раз проходил мимо за эту неделю, у одной из машин на крыше что‑то установлено – ящик с антенной или что‑то вроде того. Мой сосед, который разбирается в технике, сказал, что это похоже на артефактный подавитель. Такие ставят на машины, чтобы глушить магию рядом.

– И что же там теперь?

– А никто не знает, – Апраксин разводит руками. – Мои знакомые, которые живут в соседнем доме, рассказывали, что видели, как из здания выходят мужики в форме. И ещё они говорили, что один раз, в позднее время изнутри доносилось что‑то похожее на глухие удары – будто кто‑то бился в стену. Но за это никак ручаться не могу.

Хм, да у графа в самом деле немало соседей и знакомых, целая готовая подпольная сеть. Однако ж, если там держат иномирцев, а в свете информации от Елены, охота на них только усиливается, то нечего им там сидеть, врагов империализма кормить. Значит, в ближайшее время разведка, и, если что, выручать.

– Понимаю, о чём вы подумали, – говорит он тихо. – Но не советую. Если там действительно кого‑то прячут, то охрана не для вида. И подавители магии сделают вас беспомощным.

– Я не собираюсь лезть сломя голову, – отвечаю. – Я ж аккуратно, граф. Не в первый раз. Вы лучше скажите, кто там может быть? УНМА? Или какие‑то другие?

Апраксин хмыкает, поправляет воротник.

– Не удивлюсь, если это «Чистые». Слышали про такую публику? Они «Чистыми» себя кличут. Плакаты их, небось, видели: иномирец перечёркнутый. Фанатики, причём опасные. Императору, видите ли, помогают, а сами – беспредельничают. Те ещё упырки. Откуда только повылезали? В общем, может в том ПТУ они, а может и казённые товарищи. В любом случае, если там кого‑то держат, то явно не для чаепития.

«Упырки» из уст старого графа звучит так неожиданно, что я едва сдерживаю усмешку. С его, навернка, знатной родословной и манерами.

Мы допиваем чай молча. Расплачиваюсь, оставляю чаевые – официантка улыбается, и то приятно.