До моей смерти восемь лет (СИ), стр. 7

До сих пор слышала его голос. Не постоянно. Волнами. Стоит отвлечься — и вдруг снова: «Восемь лет я ждал, пока ты сама увидишь правду. Дождался твоей казни».

Не знаю, что было больнее: сами слова или тот факт, что он был прав.

Он видел больше, чем я. Ждал. Отступал. Наверное, злился. Может, презирал меня за слепоту. А может, только себя — за то, что не вмешался раньше.

Последним звуком моей смерти стал его крик.

Не голос мужа. Не плач матери. Не шёпот Ливии.

Его крик.

Карета качнулась на повороте, и я ударилась плечом о стенку.

— Всё в порядке, миледи? — спросил Гаррет с козел.

— Да.

Нет.

В порядке не было ничего. Но живые должны заниматься делами, которые можно изменить прямо сейчас.

Сначала письмо.

Старая почтовая башня стояла у северного выезда из столицы. Когда-то здесь проверяли гонцов с перевалов, потом построили новые ворота, дорога сместилась, а башню оставили сторожам, крысам и тем, кто любил дела без свидетелей.

Гаррет остановил карету за складом муки.

— Дальше пешком, миледи. У башни люди.

— Сколько?

— Двое у ворот. Один на лошади ближе к дороге.

— Люди Берна?

— Похожи на тех, кто получает монеты и не спрашивает, чья кровь потом на камнях.

Я накинула капюшон.

— Гонец уже прибыл?

— Нет. С севера обычно спускаются после рассветной смены ветра. У нас четверть часа. Может, меньше.

Мы вышли.

Холод ударил в лицо. Не зимний, а северный — сырой, колючий, до странности родной. Я вдохнула глубже и вдруг почувствовала, как под кожей шевельнулась магия.

Слабая.

Но живая.

Магия Вейров не была яркой. Мы не поднимали стены огня и не лечили смертельные раны одним прикосновением. Наша кровь помнила клятвы, печати и границы. Умела узнавать подмену. Умела держать слово так крепко, что слово становилось силой.

В первой жизни магия уходила из меня медленно, как вода из треснувшей чаши.

Сейчас тонкая серебряная нить потянулась от кулона к северной дороге.

Письмо шло ко мне.

Настоящее.

— Миледи, — шепнул Гаррет. — Сюда.

Мы обошли склад и вышли к задней стене башни. В камне виднелась узкая дверь, почти скрытая плющом.

— Откуда вы знаете вход?

— Ваш отец однажды не хотел встречаться с людьми короля через парадные ворота.

Я почти улыбнулась.

Отец, кажется, правда не любил прямые двери.

Внутри пахло сыростью и старым камнем. Лестница была узкой, ступени — стёртыми и скользкими. Где-то наверху слышались голоса.

— …сказано забрать печать и отвезти Берну.

— А если девчонка узнает?

— Какая девчонка? Она до полудня из постели не выходит. Граф сказал, у неё нервы.

Я остановилась.

Гаррет потянулся к ножу, но я подняла руку.

Нервы.

Любимое слово. Им можно объяснить любой женский протест. Тебя лишают денег — нервы. Перехватывают письма — нервы. Выбирают мужа за твоей спиной — опять нервы. Очень удобная болезнь, особенно когда болеет не тот, кто ставит диагноз.

Голоса приблизились.

Первый мужчина спускался по лестнице небрежно, зевая. Второй шёл следом. Внизу, у щели в стене, уже серел рассвет.

Я шагнула на середину лестницы и откинула капюшон.

— Доброе утро.

Мужчина споткнулся.

— Леди…

Второй выругался и схватился за рукоять.

Гаррет ударил его первым. Коротко, в живот. Тот согнулся, даже крикнуть не успел. Первый попятился вверх.

— Миледи, произошло недоразумение, мы…

— Конечно. В доме Элсмеров все преступления сначала называют недоразумением.

— Нам приказали…

— Кто?

Он замолчал.

Я поднялась на ступень выше.

— Если скажешь «граф», я удивлюсь твоей глупости. Если скажешь «Берн», поверю. Если промолчишь, Гаррет спросит иначе.

Гаррет за моей спиной довольно хмыкнул.

Мужчина побледнел.

— Управляющий Берн, миледи. Нам велели забрать письмо от северного гонца и доставить в дом. Только доставить.

— В чьи руки?

— В руки управляющего.

— Не наследницы Вейр?

Он опустил глаза.

— Нет.

Наверху хлопнула дверь.

Я резко повернулась.

— Гонец.

И побежала.

Сердце колотилось так, что в ушах шумело. Платье путалось в ногах, камень скользил под подошвами, дыхание сбивалось, но я не остановилась. В прошлой жизни я уже однажды остановилась. Подождала. Поверила. Отдала чужим людям право решать, какие письма мне читать.

Больше — нет.

На верхней площадке стоял мальчишка в северном дорожном плаще. Лицо обветренное, волосы мокрые от тумана, губы сжаты так упрямо, что я сразу подумала: Адриан умеет выбирать гонцов.

В руках мальчик держал кожаный футляр с серебряной печатью.

Напротив него стоял третий человек Берна.

С ножом.

— Отдай, — сказал он.

Гонец прижал футляр к груди.

— Письмо только для леди Элианы Вейр.

— Леди Вейр спит в тёплой постели и не узнает, что ты доехал.

— Уже узнала, — сказала я.

Оба обернулись.

Человек Берна выругался и рванул не ко мне — к краю площадки, где начинался наружный переход. Убежать с письмом он уже не мог.

Значит, хотел сбросить.

Я не успела испугаться.

Вытянула руку.

Кулон на груди обжёг кожу. Воздух дрогнул, будто по нему провели лезвием. С пальцев сорвалась тонкая серебряная нить и ударила по футляру.

Печать Вейр вспыхнула.

Человек Берна вскрикнул. Футляр вырвало из его руки и бросило к моим ногам.

Магия погасла сразу.

Слишком резко.

В висках потемнело. Колени подогнулись, и я наверняка очень величественно рухнула бы лицом в мокрый камень, если бы Гаррет не успел подхватить меня за локоть.

— Миледи!

— Стою.

Я стояла.

Почти.

Гонец опустился на одно колено.

— Леди Элиана Вейр?

Я наклонилась и подняла футляр.

Северная печать была целой.

Белый ворон. Терновый круг. Три косые линии на крыле — личный знак Адриана.

Настоящий.

Пальцы задрожали впервые за утро.

— Да, — сказала я. — Я Элиана Вейр.

Гонец склонил голову.

— Лорд Адриан приказал передать из рук в руки. Если письмо снова не дойдёт, он сам прибудет в столицу с вооружёнными людьми.

Гаррет тихо присвистнул.

— Вот уж письмо с характером.

Я почти рассмеялась, но вместо смеха получилось что-то неровное. Слишком близко к слезам. А плакать перед человеком Берна, мальчиком-гонцом и кучером отца я не собиралась.

Я вскрыла футляр.

Внутри лежало письмо на плотной серой бумаге. Почерк крупный, резкий, без изящных завитков.

Я читала стоя, прямо на ветру.

«Элиана.

Если письмо дошло, значит, в доме Элсмеров остался хоть один честный путь.

Я писал тебе четырежды. Ответа не получил. Либо ты не хочешь говорить со мной, либо мои письма перехватывают. Второй вариант вероятнее, потому что твой отец не вырастил бы трусиху, прячущуюся за молчанием.

Рован Элсмер не имеет права распоряжаться землями Вейр. Твоя мать подписывает бумаги, смысла которых не понимает или не хочет понимать. На северных счетах пропали деньги. Старых людей твоего отца увольняют. Поверенного Грейвса отстранили незаконно.

Через три дня в столице объявят о твоём участии в осеннем брачном сезоне. Если Элсмер уже выбрал тебе мужа, значит, торг почти завершён.

Приезжай ко мне.

Не за лаской. Я плохо умею утешать.

Приезжай за правдой, защитой и тем, что осталось от твоего дома.

Адриан Вейр».

Я дочитала.

Потом ещё раз.

И ещё.

Буквы расплылись, но не от слабости.

От ярости.

В первой жизни поддельное письмо было другим. Я помнила фразу, которая тогда ударила больнее пощёчины:

«Слабая дочь слабой женщины не должна управлять родом Вейр».

Я поверила.

Стояла у камина, держала бумагу обеими руками, пока пальцы не начали дрожать, а потом сожгла письмо. Даже не догадывалась, что вместе с ним бросаю в огонь единственный путь домой.