До моей смерти восемь лет (СИ), стр. 6

Марта прижала платье к груди.

— Миледи, простите, но если граф узнает…

— Узнает.

Она побледнела так, что я невольно пожалела девушку. Утром она помогала мне надеть чёрное платье, вечером уже участвовала в маленьком побеге. Для камеристки, привыкшей к лентам, шпилькам и тихим распоряжениям, день вышел насыщенным.

Я подошла и взяла у неё платье.

— Марта, Рован Элсмер не спит. Он никогда не спит, если рядом можно что-то отнять. Просто раньше все вокруг боялись открыть глаза. Теперь придётся привыкать.

Она ничего не ответила.

Томас смотрел на меня так, что стало неловко.

Не как на девочку, которой нужно подать шаль. Не как на несчастную сироту покойного господина. И даже не как на вспыльчивую барышню, решившую после дурного сна устроить переполох.

Как на Вейр.

Я отвернулась первой.

Чужая вера иногда тяжелее чужого презрения. С презрением хотя бы всё понятно: хочется укусить. А вера требует не подвести.

— Кто знает о поездке? — спросила я.

— Я, Марта, кучер. Нелли видела, как я брал дорожную сумку. Я сказал, что графиня Селеста просила подготовить вещи для утреннего благотворительного визита.

— Нелли донесёт?

Томас не стал делать вид, что вопрос его оскорбил. За одно только это я была ему благодарна.

— Если Берн спросит прямо — да. У неё мать на лекарствах.

Я помнила Нелли на площади. Вернее, не на площади. Там её уже не было. В первой жизни она исчезла из дома задолго до моего брака. Мне сказали: сама уехала. Сейчас я уже не верила словам «сама» и «уехала», если они звучали в доме Элсмеров.

— Тогда Берн не должен спросить до утра.

Томас чуть прищурился.

— Прикажете задержать его?

— Нет. Прикажите разбудить через час и сказать, что на кухне пропали деньги из кладовой. Пусть ищет воров там, где привык их находить.

Старый лакей медленно улыбнулся.

— Ваш отец тоже не любил прямые двери, когда рядом было окно.

От упоминания отца у меня сжалось горло.

Я плохо его помнила. Не лицом — лицо помнила. Смех. Руки. Запах холодного ветра от плаща, когда он возвращался с северной дороги. Но человека целиком уже не могла собрать. В памяти остались кусочки, а Рован за годы сделал всё, чтобы даже они казались детской выдумкой.

— Я почти забыла, каким он был, — сказала я.

Томас посмотрел на меня мягче.

— Нет, миледи. Вы просто долго слушали людей, которым было выгодно, чтобы вы забыли.

Он поклонился и вышел.

Марта помогла мне переодеться. Платье оказалось чуть тесным в плечах, зато не мешало идти. Без кружев, без длинных рукавов, без дурацких жемчужных пуговиц, которые вечно цеплялись за волосы. Прекрасная вещь для побега. Мать бы упала в обморок от одного слова, но, к счастью, её рядом не было.

Пальцы Марты дрожали, когда она застёгивала платье на спине.

— Вы не обязаны ехать сами, — прошептала она. — Можно послать Томаса.

Я посмотрела на своё отражение.

Чужое лицо. Моё лицо. Девятнадцать лет. Ни следов тюрьмы, ни серебряных ожогов, ни той пустоты, которая появилась в глазах перед смертью.

— В прошлой жизни я всё время посылала других вместо себя.

Марта замерла.

Я поняла, что сказала, только после её молчания.

Ну вот. Отлично. Первый день новой жизни, а я уже разговариваю так, будто меня пора не к дяде отправлять, а к лекарю. Хотя к лекарям в доме Элсмеров я больше не собиралась приближаться. Ни под каким предлогом.

— В прошлой жизни? — тихо переспросила Марта.

Можно было выкрутиться. Сказать: «В прежние годы». Списать на усталость. Повернуться к зеркалу, улыбнуться, позволить ей самой решить, что госпожа странная, но безвредная.

Я устала от таких улыбок.

— Иногда одной ночи хватает, чтобы прожить целую жизнь до конца.

Марта, конечно, ничего не поняла.

Но кивнула.

И почему-то именно от её кивка мне стало легче. Верность редко начинается с понимания. Иногда сначала человек просто остаётся рядом, хотя мог бы отойти на шаг.

Мы вышли через малую лестницу для прислуги.

В первой жизни я почти не ходила этими коридорами. Рован любил порядок. Господа — по широким лестницам, слуги — по узким. Господа — через парадные двери, слуги — через задние. Очень удобно, пока однажды не выясняется, что в доме выживает не тот, кто красивее входит в гостиную, а тот, кто знает, где скрипит третья ступенька.

У чёрного выхода ждал Томас.

— Карета у оранжереи. Через сад нельзя, там ночной сторож Берна. Пойдём через прачечную.

— Вы давно знаете этот путь?

Он не сразу ответил.

— Ваш отец просил держать двери открытыми.

Сказал просто. Без красивой паузы, без слёз, без попытки сделать мне больнее.

А у меня перехватило дыхание.

Отец умер пять лет назад. Рован правил домом почти с того дня, когда сняли траурные ленты. Мать позволила выкорчевать терновник, заменить людей отца, закрыть северные счета, перехватывать письма.

А где-то в этом же доме старый лакей всё равно держал двери открытыми.

Для девочки, которая даже не знала, что ей оставили выход.

Прачечная пахла мылом, горячей водой и усталостью. Нелли спала на стуле у печи, уронив голову на плечо. На коленях у неё лежала недошитая наволочка. Марта задержалась на миг и поправила ей шаль.

Я ничего не сказала.

Нелли донесёт, если её прижмут. Но страх не равен предательству. Я слишком хорошо узнала настоящих предателей, чтобы больше путать слабость с подлостью.

Мы вышли к оранжерее.

Небо на востоке ещё не светлело. Розы казались серыми, мокрыми и злыми. Карета стояла у стены, без герба, с закрытыми фонарями. Рядом курил невысокий широкоплечий мужчина в потёртом плаще.

Увидев меня, он выпрямился.

— Леди Вейр.

Не «леди Элиана». Не «госпожа Элсмер». Не «дитя».

Вейр.

Мне пришлось сделать вдох, прежде чем ответить.

— Гаррет?

— Да, миледи.

Голос грубоватый, лицо обветренное, на подбородке плохо сбритая щетина. Совсем не тот человек, которого моя мать допустила бы к парадному крыльцу. Уже достоин доверия.

— Вы служили моему отцу?

— В северной кампании. Он вытащил меня из-под мёрзлого завала, когда остальные решили, что я уже покойник.

— И теперь вы готовы рисковать из-за его дочери?

Гаррет бросил окурок в грязь и раздавил каблуком.

— Нет, миледи. Из-за его дочери я возвращаю долг. Риск — слово для людей, у которых есть выбор.

Не самый нежный ответ.

Но я, если честно, устала от нежных ответов.

Я села в карету. Марта потянулась закрыть дверцу, но я удержала её за руку.

— Ты остаёшься.

— Миледи…

— Если Рован спросит обо мне, скажешь, что я плохо спала и попросила не беспокоить до позднего утра.

— Он не поверит.

— Конечно. Но ему придётся делать вид, пока не найдёт доказательства.

Она сглотнула.

— А если он накажет меня?

Я очень хотела сказать: «Не посмеет». Красиво, уверенно, по-геройски. Только Рован посмеет. В первой жизни он посмел гораздо больше.

— Если он поднимет на тебя руку или лишит жалованья, уйдёшь к Томасу. Он отвезёт тебя в безопасное место. Я верну тебя, когда смогу не только обещать, но и держать слово.

Марта опустила голову.

— Возвращайтесь, миледи.

Карета тронулась почти без звука. Гаррет знал дело. Мы выехали через служебные ворота, миновали узкую улицу за домом и свернули к старому кварталу.

Столица спала плохо.

В богатых домах окна были тёмными. В лавках уже горели слабые огни. Молочники тащили тележки, нищие грелись у стен, ночная стража делала вид, что не замечает тех, у кого нечего взять. Через щель между занавесками я смотрела на город и пыталась совместить две жизни.

Вот улица, где через восемь лет толпа будет кричать моё имя.

Вот башня суда, где подпишут приговор.

Вот арка, под которой Каэль прорвётся к площади, истекая кровью.

Каэль.

Я вцепилась пальцами в край сиденья.