До моей смерти восемь лет (СИ), стр. 8

— Миледи, — осторожно сказал Гаррет. — Нам надо уходить.

Внизу уже шумели. Один из людей Берна пытался подняться, второй стонал. Третий, тот самый, с ножом, сидел у стены и прижимал обожжённую ладонь к груди.

Я сложила письмо и спрятала за корсаж, ближе к кулону.

— Гонец, как тебя зовут?

— Рис, миледи.

— Ты возвращаешься на север?

— Да.

— Нет. Ты едешь с нами.

Гаррет нахмурился.

— Миледи, в дом Элсмеров его вести нельзя.

— Мы не едем в дом Элсмеров.

Ветер ударил сильнее. Где-то над башней каркнула птица.

Все трое подняли головы.

На сломанном зубце стены сидел белый ворон.

Я перестала дышать.

Птица смотрела прямо на меня. Перья в сером рассвете казались не белыми даже, а снежными. На серебряном клюве темнела маленькая красная точка.

Капля крови.

Как на гербе.

Как в последнем видении перед смертью.

Гаррет тихо выругался.

— Думал, они больше не появляются у столицы.

— Они появляются перед бурей, — сказал Рис.

Белый ворон раскрыл крылья.

На миг у меня перед глазами снова перевернулась площадь. Серое небо. Чёрный помост. Белые перчатки палача. Голос Каэля, сорванный, страшный, живой.

Я закрыла глаза.

Открыла.

Башня. Рассвет. Письмо у сердца.

Жизнь.

— Гаррет, сколько ехать до северной резиденции дяди?

— Если менять лошадей и не останавливаться — два дня. До границы его земель меньше суток.

— Значит, едем.

— Без вещей? Без охраны? Граф пошлёт людей.

— Пусть пошлёт.

Гаррет смотрел на меня, будто пытался решить, перед ним сумасшедшая девица после дурной ночи или наследница, которая наконец вспомнила фамилию.

— Лорд Адриан не мягкий человек, миледи.

Я всё-таки рассмеялась. Тихо, коротко, почти без веселья.

— После Рована мягкие люди кажутся подозрительными.

Рис посмотрел на меня с таким видом, будто не понял, можно ли улыбаться. Потом всё же улыбнулся. Совсем чуть-чуть.

— Лорд Адриан тоже так говорит.

— Про мягких людей?

— Про вашего отчима. Только грубее.

Вот теперь я улыбнулась по-настоящему.

— Уже хочу с ним поговорить.

Мы спустились через заднюю дверь. Гаррет шёл первым, Рис за мной. Внизу люди Берна уже пришли в себя, но после одного взгляда на Гаррета благоразумно решили изображать мебель. Не лучшую, конечно. Мебель хотя бы молчит увереннее.

У кареты я остановилась и оглянулась.

Белый ворон всё ещё сидел на башне.

Не каркал. Не двигался. Просто смотрел.

— Что вы видите, миледи? — спросил Рис.

Я долго молчала.

В первой жизни я не смотрела на знаки. Мне их приносили, подсовывали, кричали в лицо, а я находила тысячу причин отвернуться. Неудобно. Неприлично. Кассиан рассердится. Мама расстроится. Рован лучше знает.

Больше никто не будет знать мою жизнь лучше меня.

— Предупреждение, — сказала я.

— О чём?

Я села в карету и прижала письмо ладонью, проверяя, на месте ли оно.

— О том, что прошлое тоже проснулось.

Гаррет захлопнул дверцу. Колёса мягко двинулись по мокрой дороге.

Мы поехали на север.

Через час граф Рован Элсмер прикажет вскрыть дверь моей спальни. Уверена, сначала он будет говорить тихо. Потом чуть громче. Потом перестанет изображать заботливого отчима и велит Берну обыскать дом.

Он найдёт пустую постель.

Открытый шкаф.

Исчезнувший дорожный плащ.

И, если Марта не растеряется, записку на туалетном столике. Я написала её перед уходом всего в две строки:

«Граф Элсмер, благодарю за заботу.

Дальше справлюсь сама».

Жаль, не увижу его лица.

Хотя нет. Когда-нибудь увижу.

Только к тому времени он поймёт: девочка, которую он привык называть дитя, больше не просит разрешения выйти из комнаты.

Карета набирала ход.

Столица оставалась за спиной. Впереди была дорога, дядя, которого я слишком долго считала врагом, и правда, которую мне придётся читать уже без права закрыть глаза.

Я вынула письмо и провела пальцем по подписи.

Адриан Вейр.

В первой жизни я сожгла его слова, а во второй — еду к нему везя их у сердца.

Глава 4. Дядя Адриан

Карета шла на север так, будто Гаррет решил не просто увезти меня от Рована, а заодно вытрясти из меня остатки дурных мыслей.

Дорога была ужасная.

Нет, на карте она выглядела вполне прилично. Я видела её когда-то в кабинете отца: тонкая серая линия от столицы к северным холмам, потом изгиб у старой часовни, мост через Мёрзлую реку, ещё немного — и земли Вейр. Всё просто. Даже скучно.

На деле же колёса то проваливались в грязь, то с грохотом подпрыгивали на камнях, а я каждые несколько минут ударялась то плечом, то локтем, то затылком. И после очередного особенно удачного удара подумала, что если не умру от погони, то прибуду к дяде уже в виде благородного синяка в дорожном платье.

Впрочем, жаловаться было глупо.

Я не ехала в гости.

Я сбежала.

Слово неприятное. Колючее. В нём слишком много стыда. Сбежала — будто испугалась, будто не выдержала, будто проиграла.

А потом я вспомнила чёрный помост, белые перчатки палача и собственную голову, которую почти потеряла из-за того, что слишком долго пыталась быть удобной.

Нет уж.

Иногда бегство — не слабость. Иногда тело просто раньше головы понимает: пора спасаться.

Я сидела у окна, прижимая письмо Адриана к груди под плащом. Бумага уже согрелась от тела и казалась почти живой. Я перечитала письмо семь раз. Может, восемь. Потом запретила себе считать, потому что это выглядело совсем жалко.

Но всё равно хотелось достать его снова.

«Твой отец не вырастил бы трусиху».

Грубо. Почти обидно. В первой жизни я бы на этой фразе, наверное, уже расплакалась, возмутилась и сказала бы, что дядя жестокий человек.

Сейчас хотелось прижать письмо к губам.

Вот до чего доводит смерть. Начинаешь ценить людей, которые хотя бы оскорбляют честно.

Ложь в моей жизни всегда была мягкой. Она пахла мятными пастилками Рована, духами матери, дорогими перчатками Кассиана. Она говорила тихо, гладила по плечу и советовала отдохнуть.

Адриан не гладил. Даже письмом.

Он злился, требовал, предупреждал и называл вещи своими именами.

И, кажется, именно поэтому его слова грели сильнее меховой подкладки.

Напротив сидел Рис. Северный гонец пытался спать. Получалось плохо. Стоило карете подпрыгнуть на очередном камне, как он сразу открывал глаза и хватался за нож у пояса. Нож, к слову, был короткий, старый и, судя по всему, любимый. Мальчишка держался за него так, будто нож был единственным взрослым человеком в нашей компании.

Гаррет правил сам. Ещё у почтовой башни он отказался брать чужого кучера.

— Люди Берна знают лица всех наёмных возниц у северных ворот, — сказал он тогда. — Моё, к их несчастью, давно забыли.

— А к нашему счастью?

— Посмотрим, миледи.

Утешил, нечего сказать.

До первой смены лошадей мы ехали молча. Я не задавала вопросов. Гаррет не предлагал разговаривать. Рис клевал носом, просыпался, снова клевал и снова хватался за нож. В какой-то момент я даже начала ждать, когда он ткнёт им себя в бок от усердия.

Постоялый двор «У трёх вязов» стоял на границе столичных земель. Низкое здание с провисшей крышей, мокрая вывеска, лужи во дворе, две собаки у конюшни и хозяйка с таким лицом, будто она видела в жизни всё, включая беглых наследниц, и ничто уже не могло испортить ей утро.

Гаррета она узнала.

— Опять без вопросов? — спросила она, вытирая руки о передник.

— Желательно.

— Дороже.

— Знаю.

— Тогда комната на десять минут и новая упряжь. Только если за тобой тянутся неприятности, Гаррет, увози их быстро. У меня крыша течёт, мне ещё людей с мечами не хватало.

— Постараюсь не задерживаться.

Она посмотрела на меня. Недолго, но внимательно. На платье, на плащ, на кулон у горла. Потом молча дала ключ.