До моей смерти восемь лет (СИ), стр. 5

Теперь я открыла дверь и замерла.

Карта всё ещё висела на стене.

Северный обрыв. Чёрный лес. Перевал Мёрзлой реки. Родовой замок, отмеченный серебряной точкой.

Дом.

Не дом Элсмеров, где розы душили свет.

Настоящий дом.

Я подошла к карте и коснулась пальцами северной границы.

— Марта, мне нужен список всех людей отца, которых уволили за последние пять лет.

— Не знаю, есть ли такой список.

— Тогда составим. Начни с тех, кого помнишь. И никому не говори.

— Даже госпоже графине?

Я обернулась.

— Особенно ей.

Марта побледнела, но кивнула.

Через полчаса Томас принёс журнал.

Не один.

За ним шёл худой мужчина с острым носом и связкой ключей на поясе. Управляющий Берн. Верный пёс Рована. В первой жизни он улыбался мне, пока уносил письма дяди.

— Леди Элиана, — сказал Берн. — Возникло недоразумение. Почтовый шкаф относится к общему управлению домом.

— Положите ключи на стол.

— Боюсь, без распоряжения графа…

— Вы получаете жалованье из средств Элсмеров или из счетов Вейр?

Он моргнул.

— Управление смешанное, миледи.

— Значит, сами не знаете, кто вам платит?

Томас закашлялся в кулак.

Берн покраснел.

— Я служу дому.

— Какому?

Пауза сказала больше ответа.

Я села за стол.

— Ключи.

Берн медлил.

Я открыла ящик и достала маленький кинжал для вскрытия писем. Серебряная рукоять, белый ворон на навершии. Положила перед собой.

Не угрожала.

Просто напомнила, что бумагу можно вскрывать разными способами.

Берн снял связку с пояса и положил на стол.

— Граф будет недоволен.

— Передайте ему мои соболезнования.

Управляющий ушёл с прямой спиной, но у двери споткнулся о край ковра.

Когда шаги стихли, Томас поставил передо мной журнал.

— Миледи, — сказал он тихо, — не все письма попадали сюда.

Я подняла взгляд.

— Какие?

Он посмотрел на Марту. Потом на дверь.

— С северной печатью. От лорда Адриана Вейра.

Сердце ударило так сильно, что пальцы сжались на краю стола.

— Сколько?

— Не меньше четырёх за последний год. Я видел два. Остальные забирал Берн.

В первой жизни мне сказали, что дядя молчит.

Что Адриан Вейр ненавидит мою мать, а вместе с ней и меня. Что северная ветвь рода ждёт моей ошибки. Что лучше не тревожить старые обиды.

Ложь снова говорила ласково.

— Последнее письмо? — спросила я.

Томас понизил голос.

— Должно прийти завтра. Гонец с севера останавливается у старой почтовой башни перед рассветом. Если письмо снова перехватят, вы его не увидите.

Завтра.

То самое письмо.

В прошлой жизни я сожгла его, даже не дочитав. Вернее, сожгла подделку. Бумагу, где дядя якобы называл меня слабой дочерью слабой женщины и требовал передать управление Ровану.

Я поверила.

Я сама бросила в огонь путь домой.

В кабинете стало тихо.

Каэль дошёл до помоста, когда спасти уже почти ничего было нельзя.

Адриан пытался достучаться раньше — письмами, гонцами, упрямыми предупреждениями, которые до меня не доходили.

Они оба тянули ко мне руки из разных концов моей жизни.

А я стояла посередине с завязанными глазами и называла цепи заботой.

— Томас.

— Да, миледи.

— До рассвета найдите мне надёжного кучера. Не из людей графа.

Он смотрел на меня долго.

Потом сказал:

— Найду.

— Марта, приготовь дорожное платье. Тёплый плащ. Без гербов Элсмеров.

— Вы поедете к почтовой башне?

Я снова посмотрела на карту.

Север ждал за нарисованной линией гор.

— Нет, — сказала я. — Я поеду дальше.

Томас впервые улыбнулся.

Слабо, почти незаметно.

— К лорду Адриану?

Я коснулась кулона.

Белый ворон под пальцами стал тёплым.

— Пора узнать, сколько лет я ненавидела единственного родного человека, который пытался меня спасти.

За окном ветер ударил в розовые кусты.

Белые лепестки осыпались на мокрую землю.

Утро только началось.

А сад Рована уже терял цвет.

Глава 3. Письмо, которое нельзя было сжигать

До рассвета оставалось пять часов.

Я знала, потому что уже трижды смотрела на часы у камина и каждый раз удивлялась, как медленно ползёт стрелка, когда человеку нужно дождаться утра и не сойти с ума.

Спать я не легла.

Во-первых, после собственной казни сон казался делом слишком смелым. Закроешь глаза — и мало ли где откроешь их снова. На площади? В тюрьме? Под клинком? Спасибо, я уже побывала везде, где приличной девушке бывать не положено.

Во-вторых, в кабинете лежал журнал входящей корреспонденции.

Тот самый, который Томас принёс мне после завтрака, а управляющий Берн отдал с таким лицом, будто я попросила не ключи от почтового шкафа, а его печень на серебряном блюде.

Журнал оказался толстым, тяжёлым и скучным до зевоты. Даты, имена, отметки, подписи. Письма от модисток, приглашения на благотворительные чаепития, записки от южных лавок, счета за ткани, распоряжения управляющих. Дамы из хороших домов приглашали мою мать то на сбор средств для бедных сирот, то на вечер в пользу больных вдов, а между строк, уверена, обсуждали кружева, мужей и чужие неудачные браки.

Я пролистала половину и откинулась на спинку кресла.

Ни одного письма от Адриана Вейра.

Ни одного.

Словно северная ветвь рода вымерла вместе с отцом. Словно дядя действительно забыл, что у него осталась племянница. Словно все эти годы я не зря обижалась, не зря слушала мать, не зря верила Ровану, когда он говорил:

«Адриан слишком горд. Он никогда не простил твоей матери второй брак».

В первой жизни я принимала такие слова почти с облегчением. Очень удобно думать, что родные молчат из-за гордости. Тогда не нужно задавать следующий вопрос: а вдруг они пишут, только письма до меня не доходят?

Я закрыла журнал и подвинула его к краю стола.

Рядом лежал список, который Марта составляла почти час. Старые слуги отца. Уволенные. Переведённые. Уехавшие. Пропавшие. Напротив нескольких имён стояли короткие пояснения: «без рекомендации», «после спора с Берном», «болезнь», «семья забрала».

Семья забрала.

Я провела пальцем по строчке и тихо хмыкнула. В доме Элсмеров любые неприятные вещи имели пристойные названия. Человека не выгоняли — он уходил по семейным обстоятельствам. Письма не перехватывали — их передавали через управляющего. Наследницу не запирали в золотой клетке — заботились о её покое.

Я столько лет жила среди таких слов, что почти перестала слышать смысл.

Вот что страшнее всего.

Не яд. Не цепи. Не палач.

Страшнее, когда тебя понемногу приучают не верить самой себе.

За дверью едва слышно стукнули.

Я подняла голову.

— Войдите.

Марта вошла первой. В руках она держала дорожное платье. Тёмно-серое, шерстяное, простое, без вышивки и жемчуга. За ней шёл Томас. Старый лакей нёс свёрнутый плащ и маленькую кожаную сумку.

— Кучер найден, миледи, — сказал он.

У меня внутри сразу стало холоднее.

Не от страха. Скорее от того странного чувства, когда решение, принятое за столом, вдруг обрастает колёсами, лошадьми и живым человеком у ворот.

— Кто?

— Гаррет. Держит конюшню у старых ворот. Служил вашему отцу до северной кампании. Графу Элсмеру ничем не обязан.

Хорошее начало.

— Надёжный?

Томас помедлил.

— Он ненавидит Берна.

— Уже нравится.

Марта тихо охнула. Видимо, не ожидала, что благовоспитанная леди может оценить человека по ненависти к управляющему. Напрасно. После сегодняшнего утра у меня появились новые критерии приличия.

Томас положил плащ на кресло.

— У башни могут быть люди Берна. Если письмо действительно ждут, он не отправит одного мальчика с корзинкой.

— Значит, выедем раньше.