До моей смерти восемь лет (СИ), стр. 4

Чашка застыла у его губ.

Мать подняла глаза.

— Элиана.

В её голосе уже звучало предупреждение. Мягкое. Почти ласковое. Прежняя я сразу бы села, извинилась за платье и постаралась больше не тревожить утро.

Я спокойно разложила салфетку на коленях.

— Ты плохо выглядишь, — сказала Селеста. — Тебе снились кошмары?

Кошмар длился восемь лет.

— Да.

Мать вздохнула с облегчением. Объяснение нашлось. Удобное, приличное, без нужды слушать меня по-настоящему.

— Вот почему ты выбрала такой наряд. После смерти отца прошло пять лет, милая. Траур не должен возвращаться всякий раз, когда тебе тяжело.

Я налила чай.

Рука не дрогнула.

— Я не в трауре по отцу.

Рован улыбнулся.

— Рад слышать. Прошлое полезно помнить, пока оно не начинает управлять живыми.

— Я надела чёрное по будущему.

Селеста нахмурилась.

— Что за странные слова?

— Дурной сон, мама.

Слово «мама» раньше само просилось на язык. Во время грозы. Болезни. Ожидания отца с северной дороги. Потом стало тяжелее. После площади — почти чужим.

Но для завтрака в доме Элсмеров подходило.

Рован сел напротив.

Томас подал ему тарелку, затем отступил к стене. Седые виски. Рассечённой брови ещё нет. Через восемь лет на площади я увижу кровь на том же месте.

Я встретилась с ним взглядом.

Томас едва заметно опустил подбородок.

Он помнил моего отца.

Хорошо.

Память тоже оружие. Только её надо вынуть из ножен.

— Я слышал, вчера ты снова отказалась смотреть бумаги управляющего, — сказал Рован. — Молодой наследнице полезно понимать счета своего рода.

— Полностью согласна.

Он чуть приподнял бровь.

В первой жизни я ответила иначе: сказала, что не разбираюсь в цифрах. Он улыбнулся и произнёс: «И не должна, пока рядом есть семья».

Через два месяца мать подпишет доверенность на временное управление частью активов Вейр. Через год временное станет почти полным. Мне оставят деньги на платья и право благодарить.

— Значит, после обеда мы займёмся бумагами вместе, — продолжил Рован. — Я объясню основные положения.

— Не нужно.

Селеста положила вилку на тарелку.

— Элиана.

— Я приглашу независимого поверенного дома Вейр. Пусть подготовит свод по счетам, землям, долгам и переводам за последние пять лет.

Тишина упала быстро.

Даже розы за окном будто перестали шевелиться.

Рован смотрел на меня внимательно. Почти ласково. Врач так смотрит на больного, который назвал неправильный день недели.

— Боюсь, поверенный твоего отца давно отошёл от дел.

Ложь.

Мастер Грейвс не отошёл. Его отстранили. Письма возвращали нераспечатанными. Позже он умрёт от лихорадки в маленьком доме у городской стены, а в доме Элсмеров никто даже не наденет тёмную ленту.

— Я решу, к кому обратиться.

Рован улыбнулся уже тоньше.

— Кто посоветовал тебе такие меры?

— Отец.

— Твой отец умер, когда ты была ребёнком.

— Но успел научить меня читать.

Селеста резко встала.

— Хватит. Я не понимаю, откуда такая жестокость.

Жестокость.

Я повернула голову.

Мать прижимала пальцы к груди. В глазах уже блестели слёзы. Красиво. Безупречно. Почти как в день казни.

— Я говорю о своих правах.

— Ты говоришь так, будто мы враги.

Я посмотрела на неё долго.

— А разве нет?

Она отшатнулась.

Рован поднялся. Без спешки. С выражением мужчины, которому приходится защищать слабую жену от неблагодарной дочери.

— Элиана, извинись перед матерью.

В первой жизни я извинилась бы уже трижды.

Теперь положила ладонь на кулон.

Серебро потеплело под пальцами.

— За вопрос не извиняются.

— За неблагодарность — да.

Он подошёл ближе. От него пахло кофе, дорогим мылом и мятными пастилками. Я помнила тот же запах в день, когда он убеждал меня согласиться на брак с Кассианом.

«Герцог Морвен даст тебе защиту, дитя».

Защита ждала меня на чёрном помосте.

— Ты плохо спала, — сказал Рован мягко. — Тебя тревожит приближающийся сезон. Юным девушкам свойственны резкие страхи.

— Вы так часто называете мои мысли страхами, граф, что однажды сами поверите.

Его глаза потемнели.

На миг маска треснула. Совсем чуть-чуть. Но я прожила рядом достаточно долго, чтобы узнать настоящий гнев под вежливостью.

— Я забочусь о тебе.

— Нет. Вы управляете тем, что вам не принадлежит.

Селеста резко вдохнула.

— Элиана!

Рован поднял руку, останавливая её.

— Пусть говорит. После дурного сна человеку нужно выплеснуть яд.

Яд.

Как удачно.

Я улыбнулась.

— Согласна. Яд нельзя держать внутри.

Он понял не всё. Но почувствовал край.

— Томас, — сказала я, не отводя взгляда от отчима.

Старый лакей шагнул вперёд.

— Да, миледи.

— После завтрака принесите в мой кабинет журнал входящей корреспонденции за последний месяц. И ключ от нижнего почтового шкафа.

Рован повернулся к нему.

— Томас, распоряжения по почте проходят через моего управляющего.

— Больше нет, — сказала я.

Лакей застыл между нами.

Я не ждала мгновенной верности. Люди, которых годами приучали бояться, не бросаются в бой после первой красивой фразы. Им нужно доказательство, что новый хозяин выдержит удар.

— Томас, — повторила я. — Вы служили моему отцу?

— Да, миледи.

— Присягали дому Вейр?

Он выпрямился.

— Да, миледи.

— Тогда я жду журнал через полчаса.

Томас поклонился.

— Будет исполнено.

Рован не остановил его.

Умный враг не начинает войну при свидетелях, пока не знает, сколько свидетелей уже потерял.

Селеста снова села. Пальцы дрожали над салфеткой.

— Ты стала чужой за одну ночь.

Я почувствовала усталость.

Не жалость. До жалости мне ещё далеко.

Передо мной сидела женщина, которая через восемь лет отвернётся на площади. Женщина, чьё имя дали мне вторым, словно имя могло заменить материнство.

— Нет, мама. Я просто перестала быть удобной.

Она закрыла лицо рукой.

Рован склонился к ней.

— Не тревожься. Я поговорю с Элианой позже.

— Нет, — сказала я.

Он медленно повернул голову.

— Прости?

— Наедине мы больше не разговариваем. Все беседы — при свидетелях.

Селеста прошептала молитву.

Рован тихо рассмеялся.

— Дитя, ты выставляешь меня чудовищем.

Я поднялась.

— Чудовищам часто мешает зеркало.

Разрешения выйти я не стала ждать.

В коридоре воздух показался холоднее. Или кровь наконец перестала кипеть.

Марта стояла у стены с таким видом, будто молилась сразу всем богам. Увидев меня, отступила.

— Миледи…

— В мой кабинет.

Мы пошли молча.

У поворота я остановилась. В конце коридора, рядом с высокой вазой, стоял мальчик-паж лет четырнадцати. Бледный. Слишком неподвижный. В первой жизни он потом станет человеком управляющего Рована. Или уже был им.

— Как тебя зовут?

Мальчик вздрогнул.

— Финн, миледи.

— Финн, передай управляющему: все ключи от комнат, где хранятся бумаги Вейр, должны лежать у меня до полудня.

— Но господин Берн…

— Если господин Берн захочет возразить, пусть придёт лично. И захватит документы, на основании которых удерживает ключи.

Финн сглотнул.

— Да, миледи.

Он побежал так быстро, словно за ним пустили собак.

Марта шла рядом, не поднимая глаз.

— Вы правда хотите смотреть бумаги сами?

— Да.

— Там много печатей, счетов, старых договоров…

— Значит, начнём с тех, которые кто-то очень не хочет показывать.

Мой кабинет находился в восточном крыле. В первой жизни я почти им не пользовалась. Комната казалась скучной: дубовый стол, книжные шкафы, карта северных земель на стене. После свадьбы Кассиан сказал, что молодой герцогине ни к чему девичьи бумаги, и кабинет закрыли.