До моей смерти восемь лет (СИ), стр. 36
Элиана просто стояла у окна.
Очень прямо.
Словно если спина останется ровной, никто не догадается, что её оставили одну.
Каэль остановился у входа. Первым желанием было уйти. Вмешиваться в чужую неловкость почти так же грубо, как создавать её, но потом она посмотрела на плащ. Не зло, и даже не обиженно. Не так, как смотрят на вещь, которую хочется бросить в камин, а так, будто пыталась убедить себя: если плащ оставлен рядом, значит, человек всё ещё вернётся.
И это почему-то разозлило Каэля сильнее, чем если бы она расплакалась.
— Леди Вейр.
Она обернулась быстро. Слишком быстро для спокойной девушки.
— Лорд Арден.
В голосе было всё, чему учили хороших дочерей: ровность, вежливость, мягкая дистанция, ни одного лишнего оттенка. Но глаза не успели подчиниться, и в них стояла усталость.
Не от бала.
От того, что она слишком долго пыталась не считать боль болью.
Каэль тогда ещё не знал её. Не по-настоящему. Знал только то, что знала половина двора: отец умер, мать снова вышла замуж, род Вейр сохранил имя, но потерял часть влияния, а юную наследницу всё чаще видели рядом с Морвеном. Красивый союз, говорили придворные. Удачный и спокойный.
Каэль не любил слово «спокойный». Слишком часто им называли клетку, если её прутья были отполированы, а на дверцу повесили ленту.
— Вы потерялись? — спросил он.
Элиана сразу подняла подбородок.
— Нет.
— Тогда библиотека сама вас нашла?
Она моргнула. На мгновение в её взгляде мелькнуло удивление. Потом — почти улыбка. Не настоящая ещё, но живая.
— Возможно, я просто устала от музыки.
— Музыка здесь всё равно слышна.
— Зато люди — хуже.
И вот тогда он посмотрел на неё внимательнее.
Не потому, что она была красивой. Красивых женщин при дворе хватало, и красота редко говорила о человеке что-то важное. Он обратил внимание потому, что она сказала правду — и тут же испугалась собственной смелости.
Элиана опустила глаза, будто уже пожалела о фразе.
Каэль узнал этот жест. Так ведут себя люди, которых долго учили: любое настоящее слово потом используют против них. Сначала ласково спросят, что ты чувствуешь. Потом объяснят, что чувствуешь ты неправильно. Потом ещё и заставят извиниться за то, что посмела сказать вслух.
Он подошёл к креслу, взял плащ Морвена и спокойно переложил его на сиденье, освобождая спинку.
Жест был пустяковый. Почти незаметный. Никто другой, наверное, не придал бы ему значения. Но Элиана посмотрела на него так, будто он убрал не ткань, а чью-то невидимую руку с её плеча.
— Он вернётся за ним, — сказала она.
— За плащом — возможно.
Слова вышли резче, чем следовало.
Элиана чуть побледнела.
Каэль понял, что перешёл границу. Тогда он ещё не имел права на её боль. Даже на правду о ней — не имел. Очень удобная мысль. Благородная. Почти приличная. Такими мыслями мужчины часто оправдывают собственное бездействие, а потом называют его уважением.
— Простите, — сказал он.
Она долго молчала. Потом посмотрела на плащ, уже лежащий на кресле, и тихо произнесла:
— Не за что.
Почему-то именно этот пустяк запомнился ему сильнее, чем все танцы того вечера.
— Вас ищут? — спросил он.
Элиана усмехнулась едва заметно.
— Думаю, нет.
Слова были простыми.
Но в них не было жалости к себе.
Только привычка.
Каэль тогда понял: её не бросили впервые. Просто в этот раз рядом оказался свидетель.
Он мог сказать что-то правильное. Что герцог Морвен скоро вернётся. Что при дворе мужчины часто бывают рассеянны. Что не стоит принимать близко к сердцу мелкие невнимательности. Что молодые люди иногда ошибаются, зато потом приносят цветы, и всем становится легче.
Так говорили все.
Поэтому он сказал другое:
— Не стойте там, где вас удобно забывать.
Элиана подняла глаза.
На этот раз она смотрела долго. Не испуганно. Не благодарно. Осторожно. Словно пыталась понять, угроза это или помощь.
— Вы всегда даёте такие странные советы женщинам, которых едва знаете?
— Только тем, кто ждёт рядом с чужим плащом так, будто это обязанность.
Она должна была уйти.
И ушла бы, если бы в этот момент из зала не донёсся смех Кассиана Морвена.
Лёгкий. Красивый. Уверенный. Такой смех прекрасно звучал под хрустальными люстрами, рядом с бокалом вина и хорошенькой девушкой, которой можно сказать что-нибудь очаровательное, пока твоя будущая невеста стоит в библиотеке у окна.
Элиана услышала его и стала другой.
Не резко. Не полностью. Просто плечи снова приняли привычную линию, лицо стало спокойнее, взгляд — мягче. Она будто сама закрыла дверь изнутри, повернула ключ и ещё проверила, достаточно ли плотно легла задвижка.
Каэль увидел это.
И впервые захотел эту дверь выбить.
Глупое желание.
Опасное.
Не имеющее никакого права на существование.
Она была не его. Она вообще не должна была быть чьей-то. Но почему-то мысль о том, что её будут годами учить принимать чужую небрежность за любовь, показалась ему не просто неприятной.
Невыносимой.
Элиана сделала шаг к выходу, и Каэль сказал:
— Леди Вейр.
Она остановилась.
— Да?
Он посмотрел на неё и вдруг понял, что запомнит этот вечер. Не платье. Не музыку. Не чужой плащ на кресле. А её лицо в тот миг, когда она на одну секунду перестала быть удобной.
— Если однажды вам понадобится выйти из зала раньше, чем вам позволят, библиотечная дверь ведёт к западной галерее. Там меньше свидетелей.
Она нахмурилась.
— Почему вы говорите мне это?
Потому что вас уже учат просить разрешения там, где у вас должно быть право.
Потому что Морвен смотрит на вас как на вещь, которую пока не получил.
Потому что вы слишком молоды, чтобы так устало держать спину.
Каэль не сказал ничего из этого. Тогда он ещё умел ждать. Тогда ему казалось, что осторожность — это почти добродетель, а уважение к чужому выбору важнее его собственного раздражения.
— Потому что дворец редко бывает добр к тем, кто не знает выходов.
Элиана ничего не ответила. Только кивнула и ушла.
Через несколько минут Кассиан Морвен вернулся за плащом. Один. Взял его с кресла, стряхнул невидимую пылинку и даже не посмотрел в сторону двери, через которую ушла Элиана.
Каэль стоял в тени между шкафами и впервые подумал, что однажды ему придётся убить этого человека.
Мысль была спокойной.
Почти служебной.
Позже были другие встречи. Не частые, не такие, чтобы двор мог сложить из них сплетню, но достаточные, чтобы Каэль каждый раз думал: пройди мимо. Не твоё дело. Она выбрала. Она улыбается ему. Она стоит рядом с ним. Она принимает его руку. Она носит подаренные им серьги.
Каждый раз это звучало всё менее убедительно.
Однажды в зимнем саду пьяный маркиз потянулся к руке Элианы. Ничего такого, как потом сказал бы сам маркиз. Просто шутка. Просто вино. Просто «леди Вейр так очаровательно смутилась». Каэль успел раньше, чем она испугалась окончательно. Появился рядом, взял маркиза за запястье и тихо сказал, что если тот ещё раз перепутает чужую руку с бокалом, пить ему некоторое время придётся через трубочку.
Маркиз протрезвел так быстро, что это почти можно было считать чудом.
Элиана тогда посмотрела на Каэля с растерянной благодарностью и сразу отвела глаза. Через минуту рядом появилась Ливия, взяла её под локоть, зашептала что-то мягкое, успокаивающее, и Элиана снова стала прежней. Той, которая должна быть выше неприятностей. Той, которая не создаёт сцен. Той, которая благодарит за защиту, но потом всё равно извиняется перед обидчиком, чтобы никому не было неловко.
В другой раз Каэль отправил ей записку перед малым советом.
Всего три слова:
«Не пейте настойку».
Он сам не знал, почему написал. Слухи о лекаре Элсмера были скользкими, недоказанными. Ренан сказал бы, что командующий теневой гвардии не должен тратить людей на травяные сплетни вокруг чужой невесты. И был бы прав. Неприятно, когда принц бывает прав, но с возрастом к этому привыкаешь.