До моей смерти восемь лет (СИ), стр. 37

Элиана получила записку.

Каэль видел из-за колонны, как она читает, бледнеет, поднимает глаза и ищет отправителя. Рядом стоял Кассиан. Он что-то говорил ей, наклонившись чуть ближе, чем требовала вежливость. Элиана сложила записку в ладони и не выпила настойку.

В тот день она впервые на совете возразила Ровану.

Тихо.

Неловко.

С покрасневшими щеками.

Но возразила.

Каэль тогда почти улыбнулся. Совсем немного. Так, что Ренан, конечно, заметил и потом весь вечер пытался выяснить, кто именно выжил после редкого приступа хорошего настроения у командующего.

Были и другие мгновения.

Коридор у восточной лестницы, где Элиана прошла мимо Каэля под руку с Кассианом и не подняла глаз. Летний приём, где она долго стояла рядом с Селестой, пока мать рассказывала всем, как счастлива за дочь, а пальцы Элианы всё сильнее сжимали веер. Осенний ужин, на котором Морвен небрежно поправил её фразу о землях Вейр, и она тут же замолчала, хотя именно она была права.

Каждый раз Каэль говорил себе одно и то же: она выбрала.

Каждый раз это звучало всё более лживо.

Элиана не выбирала.

Её медленно вели.

Очень мягко.

Очень красиво.

Так, чтобы она до последнего думала, будто идёт сама.

Он понял это слишком поздно.

В день её казни Каэль увидел не наследницу Вейров и не герцогиню Морвен. Не обвиняемую в измене короне, не женщину, которую суд объявил виновной в отравлении принца Ренана и сговоре с северными мятежниками. Не имя в приговоре, не подпись в протоколе, не очередную жертву чужой политической игры.

Он увидел девушку из библиотеки, которая восемь лет назад стояла у окна и не плакала, потому что слишком рано научилась быть достойной.

Только теперь на её запястьях были серебряные цепи.

И выхода больше не было.

Он опоздал.

Это слово потом жило с ним дольше боли. Дольше ран от серебряных копий. Дольше горячей крови под мундиром, дольше крика толпы, дольше собственного сорванного голоса.

Опоздал.

Он пришёл с письмами, когда суд уже поднялся.

Пришёл с доказательствами, когда палач уже стоял рядом.

Пришёл с правдой, когда ложь успела стать законом.

Элиана увидела его.

И улыбнулась.

Вот это он потом ненавидел сильнее всего. Не Кассиана, хотя мысль убить Морвена стала такой привычной, что почти успокаивала. Не Ливию с её красивыми слезами. Не Рована, не Селесту, не судью с дрожащим голосом. Даже не серебряные цепи.

Её улыбку.

Потому что в ней не было просьбы.

Только узнавание.

Будто среди всей площади, среди всей толпы, среди всех тех, кто пришёл посмотреть, как умирает предательница, она нашла одного человека, которому всё-таки можно было поверить.

Слишком поздно.

После её смерти он часто возвращался мыслями к той первой ночи. К библиотеке. К окну. К плащу, оставленному на кресле. К своему собственному молчанию.

Он мог сказать больше.

Мог вмешаться раньше.

Мог не прятаться за уважением к её выбору там, где выбора ей почти не оставили.

Но прошлое не принимало оправданий.

Оно только возвращало долги.

Когда время раскололось и Каэль открыл глаза снова, первое, что он вспомнил, была не площадь.

Не кровь.

Не серебряная цепь в ладони.

А девушка у окна, которая не плакала.

Он лежал на холодном полу в своей комнате под восточным крылом дворца и несколько секунд не мог понять, почему жив. В груди не было дыры от копья. Плечо не горело серебром. Пальцы не сжимали кусок судебной цепи. За дверью кто-то спорил о ночном дежурстве, и голос был слишком молодым. На столе лежали бумаги, которые он помнил уже сгоревшими. В чернильнице ещё не засохли чернила. На календаре стояла дата, от которой у него на мгновение исчез воздух.

Восемь лет.

До её смерти оставалось восемь лет.

Он поднялся не сразу. Сначала сидел на полу, упершись спиной в кровать, и смотрел на свои руки. Живые. Чистые. Без серебра под ногтями. Без крови Элианы на пальцах. Без той цепи, которую он так и не успел довезти до Адриана.

А потом рассмеялся.

Тихо.

Плохо.

Так смеются люди, которым дали милость, слишком похожую на наказание.

В этот раз он не станет ждать, пока она сама найдёт все выходы.

Он покажет двери.

Откроет те, что сможет.

Встанет перед теми, за которыми её будут ждать ножи.

Но идти она пойдёт сама.

Это Каэль понял сразу, ещё сидя на холодном полу и пытаясь привыкнуть к тому, что сердце бьётся, хотя не должно. Элиана Вейр никогда не должна была стать спасённой наградой. Не его искуплением. Не его второй попыткой почувствовать себя лучше. Не женщиной, которую вытаскивают из одной клетки, чтобы поставить в другую, даже если новая клетка сделана из заботы и тени.

Она должна была быть свободной.

И, может быть, именно поэтому он полюбил её раньше, чем позволил себе назвать это любовью.

Потому что любовь к Элиане Вейр начиналась не с желания удержать.

А с ярости к каждому, кто посмел убедить её, что она не имеет права уйти.

Бонусная глава 2. Чужой свет

Ливия Рейн не собиралась предавать Элиану Вейр.

Во всяком случае, сначала ей самой так казалось, потому что предательство — это ведь что-то громкое, страшное, с ночными письмами, тайными встречами и словами, после которых уже нельзя сделать вид, будто ничего не случилось. А у Ливии всё началось гораздо тише. С желания стоять рядом. Просто рядом с девушкой, на которую смотрели иначе, чем на неё.

Элиана не была плохой, что и раздражало больше всего. Будь она злой, капризной или надменной, Ливии было бы куда легче. Можно было бы шептаться в углу, закатывать глаза, жаловаться на высокомерие древних родов и чувствовать себя правой, но Элиана делилась лентами, книгами, приглашениями и однажды даже отдала ей серьги с голубыми камнями, потому они больше подходят к её глазам.

Вот после таких подарков и хотелось плакать.

Не от благодарности даже, хотя благодарность тоже была, а от той унизительной смеси чувств, когда тебе тепло от чужой доброты, но в то же время хочется, чтобы эта доброта принадлежала не тебе как подруге, а тебе самой как хозяйке всего этого света.

— Пойдём со мной, — сказала Элиана на первом большом приёме, когда Ливия стояла у стены и делала вид, что ей совсем не неловко среди девушек, чьи платья стоили больше годового дохода её отца. — Там будет скучно одной.

Она сказала это так просто, будто и правда брала Ливию с собой не из жалости, а потому что хотела видеть рядом. И Ливия пошла. Разумеется, пошла. Улыбнулась, взяла её под руку и почти сразу почувствовала, как изменились взгляды. Её заметили. Не саму по себе, конечно, а рядом с Элианой Вейр, но разве в начале это имело значение?

В начале — нет.

Позже — очень.

Потому что рядом с Элианой всегда было место, но это место оставалось рядом. Не впереди, не в центре, не под тем самым взглядом, которым мужчины провожали наследницу древнего рода. Элиана могла быть тихой, могла краснеть, могла не понимать половину намёков, могла доверчиво смеяться над словами Ливии, но всё равно именно она была Вейр, и только ее имя открывало двери, её кулон узнавали, её мать жалели, её покойного отца уважали, а её будущий брак обсуждали так, будто речь шла не о девушке, а о новой границе между сильными домами.

Ливия же оставалась "милой" подругой.

Очень удобное звание, если не задумываться, и как же мало в нём собственного веса.

— Ты сегодня прекрасно выглядишь, — сказала Элиана перед балом, поправляя ей ленту на рукаве.

— Ты тоже, — ответила Ливия и почти не солгала, потому что Элиана действительно была прекрасна.

Только хуже всего было не это.

Хуже всего было то, что она была на своём месте, и особенно в этом светлом платье, с серебристо-русыми волосами, с белым вороном у горла и немного растерянной улыбкой, из-за которой всем вокруг хотелось либо защитить её, либо воспользоваться этой растерянностью. А Ливия, глядя на неё, всё чаще думала, что мир устроен несправедливо: одним дают имя, дом, состояние и жалость двора, а другим приходится всю жизнь улыбаться так, чтобы их не забыли пригласить в следующий раз.