До моей смерти восемь лет (СИ), стр. 34

— Да.

— Вы знали, что Кассиан лжёт.

— Да.

Каждое «да» звучало как удар по закрытой двери.

Я подошла ещё ближе. Теперь между нами было совсем немного воздуха. Опасно мало для разговора, в котором я пыталась не дрожать.

— А сейчас вы знаете слишком много для человека, который в этой жизни почти не был рядом со мной.

Он молчал.

— Вы смотрели на меня у ворот дяди так, будто уже видели мёртвой.

Его лицо стало неподвижным.

— Элиана…

Имя сорвалось с его губ не как обращение. Как рана.

Я вздрогнула. Не от страха. От узнавания. Так он сказал моё имя тогда, на площади, когда серебро держало его тени, а я уже понимала, что никто не успеет.

— Не называйте меня так, если собираетесь снова солгать.

Он закрыл глаза.

На миг командующий теневой гвардии исчез. Остался мужчина, который слишком долго держал внутри крик и уже не знал, как говорить без крови в голосе.

— Я не хочу вам лгать.

— Но лжёте.

— Молчу.

— Это удобная разновидность лжи.

Он открыл глаза.

Боль в них была старой. Не сегодняшней. Не от бала, не от моих слов, не от побега Тевиса и не от записок. Старее. Глубже. Такая боль не приходит за один вечер. Её носят, привыкают, прячут под мундиром, учат не проступать на лице, а потом одна женщина в белом платье задаёт неправильный вопрос — и всё летит к чертям.

Я вдруг поняла, что всё это время боялась не ответа.

Я боялась, что ошиблась.

Что сама придумала связь, потому что в момент смерти ухватилась за единственного человека, который пришёл. Что его взгляд, молчание, слишком точные появления, странные фразы — это не память, а моя жажда найти в прошлом хоть одного свидетеля, который скажет: да, ты не сошла с ума, всё было, тебя действительно предали.

Но Каэль стоял передо мной и молчал так, как молчат виновные.

— Скажите мне, — прошептала я. — Что было после?

Он резко побледнел.

Вот оно.

Не «что было тогда». Не «что вы знаете». Не «вы тоже вернулись?»

Что было после.

После моей смерти.

Если он не помнил, вопрос был бы бессмысленным.

Если помнил — убивал.

Каэль отвернулся к окну, и я увидела, как его пальцы сжались на подоконнике. Камень под ними покрылся тонкой сеткой тени.

— Не здесь.

— Здесь.

— Элиана…

— Я умерла на глазах у всего города. После обвинения в измене короне, в отравлении принца Ренана и в сговоре с северными мятежниками. Не говорите мне, что правда требует более удобной комнаты.

Он почти усмехнулся.

Горько.

Совсем как на помосте.

— Вы всегда становитесь жестокой, когда боитесь.

— А вы всегда становитесь вежливым, когда хотите спрятаться.

Тень на подоконнике дрогнула.

Потом исчезла.

Каэль повернулся ко мне.

— После вашей смерти площадь не сразу разошлась.

Я перестала дышать.

Музыка за дверями стала далёкой. Дождь по стеклу — громче.

— Толпа молчала, — продолжил он. — Даже те, кто пришёл смотреть, молчали. Судья пытался закончить приговор, но голос у него сорвался. Кассиан приказал увести тело до того, как люди начнут кричать. Ливия плакала. Очень красиво.

Я закрыла глаза.

— Не надо.

— Вы спросили.

— Да.

Я заставила себя открыть глаза.

— Продолжайте.

Каэль смотрел не на меня. Куда-то сквозь меня, в серое утро, которого больше не было.

— Я пытался прорваться к вам. Серебряные копья держали тени. Одно вошло в бок. Второе в плечо. Третье… не помню. Помню только, что вы улыбнулись перед тем, как закрыть глаза.

Горло сжалось.

Я помнила эту улыбку.

Помнила, почему улыбнулась.

Среди всей лжи нашёлся один человек, который пришёл.

— Потом?

— Потом я выжил.

Он сказал это так, будто выживание было ошибкой.

— Ненадолго.

Я не смогла сразу спросить. Воздух закончился. Стены дворца стали слишком близкими, хотя галерея была широкой. Захотелось сесть прямо на пол, в белом платье, под этими дурацкими белыми розами, и сказать: всё, хватит, я передумала, пусть кто-нибудь другой сегодня будет наследницей, мстительницей, живой ошибкой судьбы.

Но я стояла.

Каэль провёл ладонью по лицу. Жест был усталым, почти человеческим, совсем не похожим на командующего теневой гвардии.

— Я забрал письма. Настоящие. Те, что должен был показать судье. Часть доказательств против Морвенов. И кусок судебной цепи.

— Зачем?

— Хотел довезти до Адриана.

Я поняла раньше, чем он договорил.

Северная дорога.

Пограничный камень.

Белый ворон.

Сердце ударило так сильно, что стало больно.

— Вы не доехали.

Каэль посмотрел на меня.

— Нет.

Тишина стала густой.

Я слышала, как за стеной смеются люди. Как кто-то зовёт слугу. Как оркестр берёт высокий, почти радостный аккорд. Во дворце продолжался бал. Где-то кружились пары, женщины поправляли маски, мужчины говорили о погоде и политике, Ливия, возможно, снова плакала, а Кассиан подбирал новый угол атаки.

А здесь стояла моя смерть.

И его.

— Как? — спросила я.

— Люди Морвенов догнали меня у старого пограничного камня. Я был ранен. Лошадь пала. Тени почти не слушались. Письма я успел спрятать в камне.

— И цепь?

— Осталась в руке.

Он произнёс это спокойно.

Слишком спокойно.

Я вдруг увидела его ладонь. Не нынешнюю, в чёрной перчатке. Другую. Окровавленную, с серебром, впившимся в пальцы. Представила холодную землю, северный ветер, камень у дороги. Мужчину, который умирал не рядом со мной, но всё ещё пытался спасти моё имя.

И что-то внутри треснуло.

Не красиво.

Не тонко.

Больно.

— Почему вы вернулись? — спросила я.

Каэль молчал долго.

Слишком долго.

Потом сказал:

— Потому что в последний миг я просил не о себе.

Я медленно покачала головой.

— Нет.

— Да.

— Не говорите так.

— Вы хотели правду.

— Я хотела ответ, а не новый долг.

В его глазах мелькнула боль.

— Это не долг.

— Для вас — может быть. Для меня — да.

Я отступила на шаг.

Не потому что хотела уйти. Просто воздух между нами стал слишком тесным. Слишком много правды. Слишком много смерти. Слишком много той странной, страшной близости, которую никто из нас не успел выбрать, но оба уже не могли отрицать.

— Вы умерли из-за меня.

— Нет.

— Каэль.

Он впервые вздрогнул от собственного имени в моём голосе.

— Я умер из-за тех, кто решил, что ваша жизнь удобна только мёртвой. Не забирайте у них вину. Они и так слишком много украли.

Я закрыла рот.

Слова ударили точно.

Хотелось возразить. Сказать, что если бы не я, он бы жил. Если бы я поверила раньше, если бы выбрала иначе, если бы не была такой слепой, такой удобной, такой благодарной за каждую крошку чужой любви.

Но это снова была бы клетка.

Только сделанная не Рованом, не Кассианом, не Селестой.

Мной самой.

Каэль тихо сказал:

— Я вернулся не ради благодарности.

Я посмотрела на него.

— А за чем?

Его лицо стало почти спокойным.

Почти.

— За шансом не опоздать.

В груди болезненно сжалось.

Вот и всё.

Никакой красивой клятвы. Никакого «я любил вас все эти годы» на фоне музыки, дождя и хрустальных люстр. Только мужчина, который умер на дороге с моим именем, настоящими письмами и куском судебной цепи в руке, а потом вернулся, чтобы больше не опоздать.

От этого было страшнее.

И честнее.

— Я не стану вашей целью, — сказала я.

— Вы не цель.

— Не стану смыслом вашей жизни.

— Я не прошу.

— Не стану наградой за смерть.

Каэль посмотрел на меня долго.

— Я знаю.

Я сжала пальцы. Очень хотелось обнять себя за плечи, но платье, маска и гордость были против.

— И если однажды я выберу вас, это будет не потому, что вы умерли ради меня.

Тишина после этих слов изменилась.