До моей смерти восемь лет (СИ), стр. 23

— А если она заплачет? — спросил Адриан.

— Обниму.

Слово далось с трудом.

Каэль заметил.

— Не обязательно.

Я повернулась к нему.

— Обязательно. Они годами учили меня проигрывать из-за чувств. Теперь чувства поработают на меня.

Адриан смотрел долго.

Потом сказал:

— Хорошо. Завтра начнём тренировать улыбку.

Я моргнула.

— Улыбку тоже тренируют?

— Твою — да. Сейчас ты улыбаешься так, будто выбираешь место для могилы.

— Возможно, выбираю.

— Тогда пусть враги думают, что для цветов.

На второй день вернулись первые люди отца.

Старшая экономка Инара приехала на рассвете в старой дорожной карете, с двумя сундуками и такой прямой спиной, будто в сундуках лежали не вещи, а запасная гордость дома Вейр.

Ей было под шестьдесят, но она сошла на землю так, что я невольно выпрямилась. У этой женщины даже перчатки выглядели так, будто могли поставить на место зарвавшегося управляющего.

Я вышла встречать её во двор.

Инара поклонилась.

— Леди Вейр.

— Вы служили моему отцу?

— Я вырастила вашего отца из мальчика, который пытался кормить воронов кашей, в мужчину, который всё равно продолжал делать это тайком.

У меня дрогнули губы.

Не от смеха даже.

От неожиданной близости к человеку, которого я почти потеряла во второй раз — уже памятью.

— Тогда, возможно, вы поможете мне узнать его лучше.

Лицо Инары смягчилось.

На миг.

— Сначала помогу вам перестать стоять на ветру без перчаток. Мёртвая наследница — плохое украшение для рода.

Адриан, наблюдавший со ступеней, сказал:

— Вот. Наконец-то в доме появился разумный человек.

— Милорд Адриан, — сухо ответила Инара, — если бы в доме был разумный человек, леди Элиане не пришлось бы самой ловить письма у башни.

Несколько стражников очень старательно спрятали улыбки.

Адриан поднял руки.

— Сдаюсь.

— Поздно.

И вот тут я впервые увидела, как дядя смеётся. Беззвучно, коротко, будто сам не привык. Но смеётся.

Следом приехал бывший конюший, потом писарь северных складов, затем женщина, которая когда-то заведовала гардеробом Селесты до второго брака. Каждый привозил кусок прошлого. Имя. Запись. Память. Небольшую правду, которую Рован не успел сжечь.

К вечеру стол в нижнем кабинете был завален уже не только финансовыми бумагами.

Там лежали свидетельства.

Кто видел, как Берн забирал письма.

Кто слышал, как Рован обсуждал с посланником Морвена южные земли.

Кто помнил день, когда родовой ключ Вейр увезли из старого сейфа под предлогом инвентаризации.

Ключ.

Единственная вещь, которую пока не удавалось найти.

— Он в столичном доме, — сказала я.

Грейвс кивнул.

— Вероятнее всего.

— Значит, Рован держит его рядом.

Каэль стоял у карты столицы.

— Или уже передал Морвену.

Я почувствовала холод.

— Кассиан не должен получить ключ.

— Не должен, — согласился Адриан. — Но если получил, надо узнать до бала.

— Как?

Каэль указал на дворцовую схему.

— На балу Морвен будет носить фамильный перстень. Он всегда его носит на официальных приёмах. Если ключ у него или у его людей, родовая защита Вейр может отозваться рядом с ним.

— Я почувствую?

— Возможно.

— Очень уверенно.

— Ваша магия уже проснулась на границе. Кулон отзовётся, если рядом окажется старший артефакт.

Я коснулась украшения на груди.

— Вы говорите так, будто видели, как это работает.

— Видел.

В прошлой жизни?

В нижнем архиве?

На площади?

Вопросы снова собрались в горле, как толпа у закрытой двери. Я проглотила их.

До бала оставалось пять дней.

Не время ломать союзника правдой, если правда может сломать меня саму.

На третий день пришло новое письмо от Ливии.

Разумеется, на светлой бумаге. Разумеется, с фиалковым запахом. Иногда мне казалось, что если когда-нибудь в столице случится пожар, Ливия всё равно успеет выбежать с пузырьком духов и пачкой невинных писем.

Я прочитала вслух:

«Милая моя, я так рада, что ты ответила. Я знала, что дядя не сможет полностью отнять тебя у нас. Графиня Селеста плачет каждый вечер. Она винит себя. Граф Элсмер почти не ест. Я никогда не видела его таким подавленным.

Герцог Морвен тоже тревожится. Он сказал, что леди Вейр заслуживает не сплетен, а защиты. Как благородно с его стороны, правда?

Все надеются увидеть тебя на балу. Если ты приедешь, я буду рядом. Надень что-нибудь светлое. Ты всегда казалась мне созданной для света».

Я опустила лист.

Адриан поморщился.

— Я передумал. Дайте мне ударить кого-нибудь.

Грейвс устало сказал:

— Желательно не письмо, милорд.

Каэль смотрел на последнюю строку.

— «Созданной для света», — повторил он. — Она хочет, чтобы вы выглядели прежней.

— Да.

— Светлое платье. Мягкая улыбка. Покорная дочь.

Я посмотрела на письмо.

И вдруг поняла.

— Значит, платье будет белым.

Адриан уставился на меня.

— Ты только что слушала письмо?

— Да.

— И сделала противоположный вывод?

— Нет. Точный.

Каэль понял первым.

— Белый цвет Вейров.

— Белый ворон, — сказала я. — Не невеста. Не послушная дочь. Не девочка Ливии. Наследница.

Адриан медленно улыбнулся.

— Хорошо.

— С терновником на корсаже, — добавила я. — Серебро вместо жемчуга. И чёрные перчатки.

— Чёрные? — спросил Грейвс.

Я посмотрела на перевязанную ладонь.

— Чтобы никто не видел, где кровь уже открыла границу.

Каэль не сводил с меня взгляда.

— Двор поймёт символ.

— Пусть.

— Морвен тоже.

— Особенно он.

На четвёртый день Каэль учил меня распознавать слежку.

Не во дворе. В галерее второго этажа, где окна выходили на внутренний сад. Он поставил на стол три письма, пять печатей и маленькое зеркало. Сначала я решила, что нас ждёт урок рукоделия для подозрительных дам. Ошиблась. Хотя, если подумать, при дворе подозрительность и была главным рукоделием.

— На балу опаснее не тот, кто смотрит прямо, — сказал он. — Опаснее тот, кто делает вид, будто смотрит мимо.

— Ливия часто так делает.

— Она будет наблюдать через отражения. Женщины при дворе используют зеркала лучше шпионов.

— Вы говорите с уважением.

— Глупо не уважать оружие только потому, что оно красиво лежит в руке.

Я взяла одну печать.

— А Кассиан?

— Морвен смотрит прямо, когда хочет, чтобы женщина почувствовала себя единственной. В такие мгновения он изучает не лицо, а реакцию.

Я тихо рассмеялась. Нехорошо. Совсем без веселья.

— В прошлой жизни я думала, что он смотрит на меня с любовью.

Каэль замер.

Я тоже.

Фраза вышла тихо, но без сомнений.

Дверь была закрыта. Адриана рядом не было. Только мы, письма и северный сад за стеклом, где ветер гонял по дорожкам мокрые листья.

Каэль медленно поднял глаза.

— Вы сказали «в прошлой жизни».

Я могла отступить.

Сказать, что оговорилась. Что имела в виду прошлую часть жизни до побега. Что угодно.

Не стала.

— Да.

Тень у его ног застыла.

— Вы помните? — спросил он.

Наконец.

Вопрос, к которому мы шли с первой встречи у окна. Не просто шли — крались, как воры по чужому дому, стараясь не задеть половицу.

Я почувствовала, как ладонь под чёрной тренировочной перчаткой начинает ныть.

— Часть.

— Какую?

— Достаточно.

— Элиана…

Имя.

Без титула.

Как на площади.

Я резко вдохнула.

— Не сейчас.

Боль мелькнула в его лице так быстро, что другой не заметил бы.

— Хорошо.

Он отступил на шаг.

И снова не потребовал.

Эта осторожность была хуже давления. Давление можно оттолкнуть. Осторожность приходится помнить.

— На балу, — сказала я. — После бала. Когда пойму, кто рядом с Кассианом и зачем им ключ. Тогда поговорим.