До моей смерти восемь лет (СИ), стр. 22

Каэль замер.

Вопрос вылетел сам. Я не планировала. Просто стояла во дворе, с распущенной болью в ладони, с мечом у ног, с его взглядом рядом — и спросила.

Адриан у стойки с оружием сделал вид, что не слышит.

Значит, слышал прекрасно.

— Нет, — сказал Каэль.

Правда.

Я почувствовала.

— А последующие?

— Да.

— Я выглядела счастливой?

Он молчал слишком долго для простого вопроса.

— Вы выглядели так, будто старались не разочаровать тех, кто смотрел.

Я отвернулась.

Ответ оказался точнее, чем хотелось.

— Значит, в этот раз надо выглядеть иначе.

— В этот раз надо быть иначе.

Вот за это я и боялась Каэля. Не за тени. Не за слухи. Не за тёмный плащ и не за умение появляться в нужный момент.

За то, что он говорил прямо туда, где больно.

Я хотела спросить: «Вы были там? На моей смерти? Помните?» Но двор, стражники и утренний холод всё мешали. Или спасали. Иногда очень удобно откладывать удар на потом.

Адриан вернулся с коротким ножом в ножнах.

— Хватит шептаться. Элиана, носи под платьем.

Я уставилась на нож.

— На бал?

— Особенно на бал.

— Дамы не носят оружие во дворце.

— Мёртвые дамы тоже соблюдают этикет безукоризненно.

Каэль отвернулся, но я успела заметить, как напряглась его челюсть.

Адриан заметил тоже.

— Проблема, Арден?

— Нет.

— Вейры любят ножи.

— Я заметил.

— И не любят мужчин, которые делают вид, будто нож не нужен.

— Это я тоже заметил.

Я взяла нож.

Рукоять легла в ладонь неожиданно удобно. На навершии был выбит маленький терновый лист.

— Он принадлежал отцу?

— Нет, — сказал Адриан. — Тебе. Отец заказал его, когда тебе исполнилось двенадцать. Селеста заявила, что девочкам не дарят клинки. Северин ответил, что девочки вырастают в женщин, а женщины умирают так же легко, если им нечем защищаться.

Я провела пальцем по ножнам.

Отец готовил для меня путь.

Мать закрывала двери.

Разница оказалась такой простой, что от неё хотелось кричать.

После тренировки начались бумаги.

Грейвс ждал в нижнем кабинете с семью папками и видом человека, который спал меньше всех в доме, но собирался пережить всех из вредности. Я даже позавидовала. Хорошее качество. Полезное.

— У нас есть ответ из северного магистрата, — сообщил он. — Ваше заявление принято. Попытка назначить опеку без личного слушания невозможна.

— Хорошо.

— Также поступила копия из королевской канцелярии. Там выражают озабоченность семейным недоразумением.

Адриан хмыкнул.

— Канцелярия умеет называть пожар свечой, пока не сгорит крыша.

— Зато письмо командующего Ардена заставило их открыть отдельную проверку, — сказал Грейвс.

Я посмотрела на Каэля.

— Вы написали в канцелярию?

— Да.

— Когда?

— Ночью.

— Не сказав мне?

— Я действовал по службе.

— А если я не хотела вмешательства теневой гвардии?

— Вы сами написали командующему теневой гвардии.

— Просила принять к сведению. Не действовать за моей спиной.

Каэль выдержал взгляд.

— Справедливо.

В кабинете стало тихо.

Адриан нахмурился, будто ожидал спора и был разочарован его отсутствием.

— Справедливо? — переспросила я.

— Да. В следующий раз сначала сообщу вам.

— До действия.

— До действия, если промедление не угрожает вашей жизни.

Я неприятно усмехнулась.

— Моей жизнью удобно прикрывать чужие решения.

Каэль стал совсем неподвижным.

— Знаю.

Одно слово.

Но за ним снова стояла площадь.

Я опустила взгляд первой. Не потому, что проиграла. Просто иногда смотреть на человека становится слишком трудно.

Грейвс деликатно кашлянул.

— Теперь о счетах графа Элсмера.

Вот за это я любила поверенных. Мир рушится, люди переглядываются так, будто между ними похоронены целые кладбища, а поверенный кашляет и возвращает всех к документам.

Он развернул большую таблицу переводов.

— За последние пять лет с доходных земель Вейр регулярно выводились суммы на ремонт южных складов, восстановление мостовых дорог, покрытие долговых обязательств покойного лорда Северина. Часть расходов подлинная. Меньшая часть. Остальное ушло через посредников, связанных с домом Элсмеров.

— Сколько? — спросила я.

Грейвс назвал сумму.

Марта, стоявшая у двери с подносом, едва не выронила чашку. Адриан выругался. Каэль молчал, но тень у его ног стала темнее.

Я смотрела на цифры.

В первой жизни я просила у Рована деньги на жалованье старой няне. Та болела, писала мне дрожащей рукой, что ей трудно покупать лекарства. Рован тогда вздохнул, погладил меня по плечу и сказал: «Дом переживает трудные годы, дитя. Мы все должны быть разумны».

Я поверила.

Няня умерла в бедности.

А «трудные годы» тем временем кормили чужие карманы.

Я вдруг поняла, что больше не хочу плакать.

Хочу считать.

— Можно вернуть? — спросила я.

Грейвс кивнул.

— Не всё сразу. Но можно заморозить счета посредников, потребовать опись, уведомить банкиров, что любые операции от имени Вейр без вашей личной печати недействительны.

— Делайте.

— Понадобится ваша подпись на каждом распоряжении.

— Давайте.

Поверенный выкладывал лист за листом.

Я подписывала.

Сначала рука болела. Потом боль стала частью ритма. Подпись. Песок на чернила. Следующий лист. Ещё подпись.

Элиана Вейр.

Каждая подпись забирала у Рована не деньги даже.

Власть.

Где-то в столице он, вероятно, завтракал с лицом обиженного благодетеля. Возможно, Селеста сидела рядом и шептала, что дочь надо вернуть мягко. Возможно, Ливия уже плакала в кружевную салфетку. Возможно, Кассиан выбирал маску для бала и думал, как именно улыбнётся мне при встрече.

Пусть.

Чернила сохли быстрее, чем их планы.

К полудню первый пакет распоряжений ушёл к банкирам.

К вечеру пришёл ответ.

Графу Ровану Элсмеру отказали в доступе к двум счетам дома Вейр до личного подтверждения наследницы.

Грейвс принёс записку в зал, где Адриан пытался научить меня ставить защиту на письма. Пока выходило так себе. Письма то нагревались, то морщились, то один раз вообще подпрыгнуло на столе, и Марта, проходившая мимо, перекрестилась.

— Быстро, — сказал Адриан, прочитав ответ.

— Банкиры не любят проигравших, — ответил Грейвс. — А после уведомления теневой гвардии никто не хочет оказаться крайним.

Я взяла записку.

Короткий сухой текст. Никакой поэзии, никакого красивого слога, ни одной фразы, которую хочется выписать в дневник.

И всё равно я перечитала его с удовольствием.

Первый счёт отчиму.

Не полный. Не смертельный.

Но настоящий.

— Он ответит, — сказал Каэль.

— Конечно.

— Ударит по репутации.

— Пусть.

— По матери.

Я замерла.

Он произнёс тихо. Без нажима. Не чтобы ранить. Чтобы предупредить.

Адриан посмотрел на него с мрачным одобрением.

— Арден прав. Элсмер выставит Селесту страдающей матерью. Скажет, что ты поддалась влиянию северян, обидела больную женщину, отказалась от семьи.

Сердце сжалось.

Я знала. Конечно, знала. И всё равно услышать было тяжело.

— Мать согласится?

Адриан не ответил.

Да и не надо было.

Ответ и так стоял в комнате.

Да.

Селеста выберет слёзы. Рована. Удобную правду, где дочь резкая, неблагодарная и нуждается в спасении от самой себя.

Я сложила записку.

— Тогда на балу мне придётся улыбнуться ей первой.

— Зачем? — спросил Адриан.

— Чтобы двор увидел: я не прячусь. Не ненавижу мать на публике. Не выгляжу безумной наследницей, которую увёз злой северный дядя.

— Злой северный дядя сейчас обиделся.

— Вы переживёте.

Грейвс одобрительно кивнул.

— Верно. Чем спокойнее вы будете, тем труднее им продать версию о срыве.