До моей смерти восемь лет (СИ), стр. 18

В первой жизни я видела его иначе.

При дворе он всегда казался человеком, которому даже двигаться не нужно, чтобы стать угрозой. Чёрный мундир, серебряный знак теневой гвардии у горла, спокойные руки, прямой взгляд. Стоило ему появиться у колонн, как придворные дамы начинали шептаться тише, мужчины — смеяться осторожнее, а те, у кого совесть была совсем грязная, вдруг вспоминали срочные дела в другом конце зала.

Тогда я считала его опасным.

Что смешно, он ведь ничего плохого мне не сделал. Не оскорблял, не давил, не просил руки, не пытался выслужиться перед матерью, не заискивал перед Рованом, не искал дружбы с Кассианом. Просто смотрел слишком прямо и говорил слишком мало.

А я, воспитанная среди ласковых лжецов, решила, что молчаливый человек страшнее.

Рован называл его человеком без совести.

Кассиан — королевской цепной тенью.

Ливия однажды прошептала мне на ухо:

«Мужчина, который умеет ждать в темноте, однажды обязательно утащит туда кого-то за собой».

И я поверила.

Как многому тогда.

Теперь Каэль стоял во дворе северного дома, и ветер трепал край его тёмного плаща. Он поднял голову к моему окну так точно, будто знал, где я буду стоять.

Наши взгляды встретились.

Мир, к моему удивлению, не рухнул.

Не остановился.

Даже вороны на крыше не сочли нужным устроить драматическое карканье.

Просто стало тихо. Слишком тихо. Так бывает, когда в комнате ещё много людей, но ты вдруг слышишь только собственное сердце.

С такого расстояния я не могла разглядеть его глаза. Но тело помнило лучше зрения. Окровавленные пальцы, сжимающие серебряные цепи. Сорванный голос. Ярость, которой хватило бы сжечь площадь, если бы тени умели слушаться боли.

«Восемь лет я ждал, пока ты сама увидишь правду. Дождался только твоей казни».

Я приложила пальцы к стеклу.

Тогда, на помосте, его слова прозвучали как упрёк.

Теперь казались приговором самому себе.

Каэль не шагнул ко мне. Не поднял руку. Не сделал ни одного жеста, который можно было бы назвать требованием. Только чуть склонил голову.

Будто увидел живую после похорон.

У меня похолодело в груди.

Он не должен был так смотреть.

Не в этой жизни. Не сейчас, когда я для него ещё не должна была стать потерей.

Значит, либо смерть оставила след не только во мне, либо Каэль Арден знал больше, чем имел право знать.

Прекрасно.

Ещё одна загадка в мой и без того переполненный мешок. Скоро можно будет нести его на рынок и продавать порциями: «Свежие тайны дома Вейр, недорого, берите, пока наследница не передумала».

— Миледи?

Я обернулась.

Марта стояла у двери с чистыми бинтами и маленькой баночкой мази. После моего бегства из дома Элсмеров дядя велел привезти её на север к вечеру. Томас остался в столице — следить, кто первым полезет к почтовому шкафу и кто начнёт слишком громко спрашивать о моих вещах.

Марта приехала бледная, злая и с таким видом, будто решила бояться потом, когда появится свободное время.

— Входи.

— Лекарь сказал сменить повязку.

— Лекарь слишком часто что-то говорит.

— Лорд Адриан сказал, что если вы снова откажетесь, он сменит повязку сам.

Я посмотрела на неё.

— Это угроза?

— По-моему, да.

— Тогда садись. Или я сяду. В общем, давай уже, пока дядя не решил заняться медициной.

Марта чуть улыбнулась и подошла к столу.

Я села и протянула руку. Рана на ладони затянулась тонкой серебристой линией, но при каждом движении жгла так, словно терновник оставил корень где-то глубоко под кожей. Лекарь Адриана оказался удивительно неприятным человеком. Не принёс ни настоек, ни «укрепляющих капель», ни сладкой дряни в янтарном флаконе. Только промыл рану, наложил мазь, от которой я едва не запрыгала по комнате, и сообщил:

«Родовую магию не тянут голыми руками, если не хотят однажды оставить пальцы на печати».

После лекаря Рована такое хамство звучало почти заботливо.

Марта осторожно развязала старую повязку.

— Во двор приехал командующий теневой гвардии.

— Я видела.

— Слуги говорят, он страшный.

— Слуги любят преувеличивать.

— Поэтому я пришла спросить у вас.

Я подняла глаза.

Марта стала смелее за один день. Или просто поняла, что в доме Адриана робкие люди быстро выбирают: выпрямиться или спрятаться навсегда. Она выпрямилась.

— Каэль Арден опасен, — сказала я. — Но не так, как о нём говорят.

— А как?

Хороший вопрос.

Рован был опасен как яд: ежедневно, незаметно, под видом пользы.

Кассиан — как тонкий клинок, который показывают лишь тогда, когда кровь уже пошла.

Ливия — как слеза, которой веришь ровно до того момента, пока не увидишь улыбку под опущенными ресницами.

Каэль был другим.

Он был опасен как дверь, которую не готова открыть, потому что за ней правда. А правда, как я недавно выяснила, редко приходит одна и обычно не снимает сапоги перед входом.

— Для тех, кто привык прятаться, — ответила я.

Марта закрепила новую повязку.

— Значит, для графа Элсмера.

— Для многих.

В дверь постучали.

— Войдите.

На пороге появился один из людей Адриана. Серый плащ, короткий поклон, лицо такое спокойное, будто он не в дом вошёл, а на стену крепости взошёл. У северян вообще лица были странные. То ли погода так влияла, то ли их с детства учили не показывать лишнего. Хотя с Адрианом во главе я бы тоже лишнего не показывала.

— Миледи, лорд Вейр просит вас в нижний кабинет. Прибыл командующий Арден. Также пришло письмо из столицы.

Я поднялась.

— От кого?

Стражник помедлил.

Совсем немного.

Но хватило.

— От леди Ливии Рейн.

Имя ударило почти физически.

Марта замерла у стола.

Я почувствовала, как лицо становится спокойным. Слишком спокойным. Хорошо. Пусть будет так. Спокойствие теперь было моим лучшим платьем, а платья, как известно, иногда скрывают то, что не хочется показывать.

— Благодарю. Я сейчас спущусь.

Стражник ушёл.

Марта тихо спросила:

— Это ваша подруга?

В первой жизни я ответила бы сразу:

«Лучшая».

Теперь слово казалось насмешкой.

— Была.

Нижний кабинет Адриана находился рядом с архивом. Верхний кабинет был рабочим: текущие бумаги, карты, письма, люди, которые входят и выходят так часто, что дверь наверняка мечтает о пенсии. Нижний оказался другим. Здесь пахло старым пергаментом, кожей, железом и камнем. На стенах висели карты, несколько мечей, список родовых клятв и портрет мужчины, которого я помнила по голосу лучше, чем по лицу.

Отец.

Я вошла и на мгновение остановилась.

Портрет был старым. Художник изобразил лорда Северина Вейра лет за десять до смерти: тёмные волосы, серые глаза, рука на спинке кресла, белый ворон на подлокотнике. В лице не было мягкости, зато была жизнь. Та самая, которую не получается подделать кистью, если человек сам не был таким.

В первой жизни Рован убрал этот портрет из столичного дома.

Сказал, что матери больно видеть покойного мужа.

Теперь я понимала: ему самому было больно видеть хозяина дома, который он воровал.

— Элиана, — сказал Адриан.

Я оторвала взгляд от портрета.

В кабинете были трое.

Адриан стоял у стола, как обычно сложив руки на груди. Грейвс раскладывал документы с видом человека, который даже конец света попросит сначала подписать в двух экземплярах. Каэль Арден находился у дальней стены, чуть в стороне от лампы, словно тень сама выбрала место для своего хозяина.

Вблизи он выглядел почти так же, как в памяти.

Но не совсем.

Моложе. Разумеется, моложе. До моей казни ещё восемь лет. Тогда у него у глаз уже лежали тонкие морщины усталости, а на лице была такая замкнутость, будто все двери внутри давно заперты.

Сейчас двери тоже были заперты.

Но за ними кто-то ходил.

Он поклонился первым.

— Леди Вейр.