Влюбить дракона! С гарантией… (СИ), стр. 13
— Явилась, наконец! Интересно, где весь день шлялась? — прозвучал издевательский вопрос, и в холле, ослепив меня, вспыхнули все разом светильники.
— Гвена, почему ты не спишь? — спросила я, изо всех сил моргая, чтобы убрать резь в глазах. Конечно, нянька не была бы собой, если бы не встретила меня какой-нибудь пакостью.
— Какое тут спать, если с Амелькой опять чуть приступ не случился⁈ Хорошо, в это время лекарь Крас приехал осмотреть её. Когда у нее началось быстро напоил девчонку нужными зельями и в сон до завтра погрузил, — произнесла Гвена сдавлено, и вдруг чуть слышно всхлипнула.
— Что⁈ — я схватила её за костлявое, густо усеянное пигментными пятнами запятье. — Целитель ведь обещал, что в ближайшее время нового приступа можно не опасаться!
— Мало ли кто и что обещал. Ты вон тоже клялась Амельке, что найдёшь чем её вылечить, и где оно, твое обещание? Вместо выполнения гуляешь непонятно где.
Мучительно захотелось объяснить Гвене, что как раз по этому делу я и ездила в столицу. Оправдаться, чтобы не слышать больше таких обвинений… Но не стала. Вместо этого сжала холодные пальцы няньки и спросила:
— Что лекарь сказал, почему у Амели начался приступ? Что-то его спровоцировало? И как она себя чувствует?
— Говорю же, напоил лекарь зельями и в сон отправил — сказал, отлежится и всё в порядке будет. Только какое в порядке, если два дня подряд эти приступы, — нянька снова всхлипнула, теперь громче и горестней.
В сердце шевельнулась жалость к старухе: всё-таки она искренне любила Амели, хоть и шпыняла без остановки. Но иногда любовь проявляется в такой странной форме, что узнать ее трудно…
Мне до ужаса захотелось утешить старую няньку: приобнять или хотя бы по плечу погладить. Я даже потянулась сделать это, но Гвена выдернула свою руку из моей ладони и неприязненно проговорила:
— Господин Филипп приезжал после обеда. Поговорить с тобой о чём-то важном хотел. Подождал, подождал и уехал недовольный, что его невесту половину дня где-то носит… Ну, его понять можно: ему нужна супруга приличная. Барышня, которая никогда не повела себя так. Ну а с тебя что взять-то, вся в свою родную мамашу-распутницу пошла, только притворяешьс воспитанной.
— При чём здесь моя… мамаша? И почему распутница, что ты такое говоришь⁈ — я просто оторопела от подобных слов.
— Кем ещё может быть певичка из театра?
— Певичка? Откуда ты это знаешь? — ещё больше растерялась я.
— Оттуда, что у господина барона была связь с девкой из столичного балагана. К нему никаких претензий, конечно. Он мужчина, к тому же холостой был в то время, а актриски завсегда к аристократам в койку лезут. Год, наверное, господин барон крутил с ней, пока не встретил мою хозяйку. Певичку эту, твою мамашу, сразу побоку, конечно. А она…
— Что она? — прошептала я, пытаясь сглотнуть появившийся в горле колючий комок — первый раз я слышала о своей родной матери. Хотя много думала про нее, но никогда ни у кого не спрашивала, не знаю почему…
— Понятия не имею, что с ней сталось, мне до нее дела нет, — Гвена неприязненно дёрнула костлявым плечом. — Только ты точно ее дочь от господина барона, никаких сомнений. Голос-то у тебя откуда, как думаешь? Никто в роду хозяина не пел, только ты. Да и по возрасту как раз подходишь…
Когда тебя подбросили, хозяин удочерил тебя втайне от всех и сразу из столицы в родовое поместье с женой и тобой жить переехал — как раз его отец умер и поместье пустовало. Никого из городских слуг с собой не взял. Всех рассчитал, не хотел, чтобы кто-то о тебе проболтался. И со знакомыми, кто его в столице знавал, общаться перестал. Переехал и на новом месте всем тебя как законную дочку от своей жены представлял. А госпожа моя так его любила, что приняла тебя и дочерью называла. Хотя ты ей никто, подкидыш, дешёвка…
— Мама и меня любила, — прошептала я, чувствуя, как от злых слов няньки наворачиваются слёзы.
— Любила… Душа у неё была не в меру добрая, она любого хромого пса была готова жалеть. А господин барон тебя за хорошую считал, потому что ты ловкая притворщица… Одна я тебя всегда насквозь видела, и гнилую кровь твоей мамаши всегда чуяла. Сколько ни прикидывайся благородной аристократкой, но никогда тебе не стать такой. Ты такая же, как твоя распутная мать — вон, уже и наряды новые в подарок от мужиков получаешь, — произнесла Гвена, словно выплюнула. Презрительно оглядела мое платье, купленное у модистки с деревянной ногой, развернулась и пошла прочь.
Она всегда так делала, сколько себя помню: скажет что-то гадкое, повернётся и уйдёт, нарочито громко шаркая ногами по паркету. А я стою, борюсь с обидой и слезами борюсь, но сказать в ответ ничего не могу, словно кто-то рот мне заклеивает.
Только сегодня что-то восстало во мне против такого обращения.
— Ты не имеешь права говорить такие… мерзости! Ни обо мне, ни о… родившей меня женщине. Не знаю, кто она и почему оставила своего ребенка, но оскорблять её не позволю! — зарычала я вдруг, не помня себя и не узнавая свой голос, ставший грубым и резким.
Произнесла это и замерла: почему я так заговорила⁈ Ведь никогда не позволяла себе подобного: мама учила быть вежливой со всеми, даже с обнаглевшей прислугой… Она бы ужасно огорчилась, если бы узнала о таком моем поведении…
Да, но нянька не имела права такое говорить про меня, и про женщину, давшую мне жизнь! Даже если эта женщина бросила меня и была певичкой, родившей меня вне брака, всё равно не имела!
— Не имеешь права, — повторила я с усилием.
— Всё имею, — бросила Гвена не оборачиваясь, — а ты мне не указ. И Амельке ты не поможешь, потому что не выгодно тебе. Тебе надо титул заполучить, да деньги барона к рукам прибрать… Без них-то кто тебя замуж возьмёт, певичкина дочка? Уж точно не господин Филипп!
Шаги няньки стихли в глубине дома, а я всё стояла возле входной двери и чувствовала себя так, словно в меня плюнули прямо на многолюдной улице. Щёки горели, глаза жгло от сухих и злых слёз, которые не могли пролиться.
— Вот ты простодыра, Роксанка. Надо было жахнуть её чем-нибудь тяжёлым, мухоморину эту злобную. Взяла бы вазочку потяжелей и хрясть бабку по челюсти вставной, чтобы знала своё место! А ты что? «Не позволю, не позволю…» Тьфу, тошнота деликатная! В ряху таким надо бить, а не аристократку из себя изображать! — визгливо засмеялся голос у меня в голове.
Я прижала пальцы к мгновенно заболевшим вискам, только сейчас вспомнив про сидящего на шее фафлика. Ещё постояла, приходя в себя. Потом торопливо пошла в сторону своей комнаты. В спальне бросила саквояж на пол и вцепилась в обвившее шею мохнатое тело.
— Пошёл прочь! — прорычала, отдирая от себя сопротивляющийся меховой комок. — Уходи! Ты мне мешаешь, ты мне не нужен! Я не собираюсь тебя кормить и слушать твои дурацкие советы!
— Э! Э! Роксанка, это же шутка! — заверещал фафлик.
— В другом месте шути! — всё-таки я сумела оторвать от себя серого монстра. Держа его за шкирку, подбежала к окну и толкнула резную раму.
— Пошёл вон! — прицелилась и забросила поганца в густой куст сирени под своим окном. Захлопнула створку и задёрнула штору: всё, нет у меня фафлика. Нет и не нужно мне такой пакости.
Дошла до кровати и рухнула на неё поверх покрывала. Долго лежала, уставившись на голубой балдахин над головой и старательно отгоняя от себя обвинения Гвены. Ошибается нянька, не нужны мне ни титул, ни деньги Амели. Я всегда знала, что считаюсь баронессой Валейской только до совершеннолетия сестры, и всегда полагала, это правильным — Амели родная дочь, а я только наполовину. И деньги… Филипп достаточно богат, чтобы требовать от меня богатое приданое. Уверена, он хочет жениться на мне не из-за денег. И не из-за титула, потому что его титул выше моего нынешнего…
Глава 21
Я лежала, глядя в потолок и размышляя над всем, произошедшим сегодня днём. Так много событий, и все странные, настораживающие или откровенно неприятные. Украденный билет на портальный переход. Встреча с ужасным принцем. Попытка купить платье и салон Арабеллы Вукс, из которого меня выгнали, словно я была нищей побирушкой.