На границе Великого леса. Тетралогия (СИ), стр. 116

– Коленька, борщ на столе! Со сметанкой! И горбушечка, чесночком натертая! И полтинничек ледяной! Прямо как ты любишь!

После этих слов Колян терял разум и огромными прыжками несся по лестнице на пятнадцатый этаж, вмиг позабыв и про лифт, и про свою холостяцкую свободу. Пару месяцев назад он сдался окончательно и вернулся домой, отчего спалось нам с Кариной беспокойно. Танька, год тосковавшая в одиночестве, добирала недополученную ласку пугающими темпами.

Я пытался разгадать состав сложного букета запахов, несущихся с кухни, но кроме выпечки не угадал ни одной буквы. Что‑то мясное… возможно, фасоль… специи… Лобио? С утра? Однако! Неужели вчера ночью я был настолько хорош?

Разгадав утренний ребус, я бодро вскочил с постели, чувствуя невероятный прилив энергий в нижнюю чакру. Когда меня жена вкусно кормит, я ее особенно сильно люблю. А лобио у Карины выходит просто сказочное. Она так обаяла дядю Вахтанга, что тот рассказал ей пару своих секретов.

– Любимый, завтрак на столе! – услышал я.

Ели мы в неловком молчании. Нам что‑то невесело было в последнее время. Давешний метаморф не объявлялся, а если и объявлялся, то никто из нас его не видел. И дорогущей авалонский обуви мы с Кариной не встречали тоже, хотя ходили теперь, глядя строго себе под ноги. Что все это значит? Нас оставили в покое? Не думаю.

– Может, дома сегодня посидишь? – сказала вдруг Карина. – У меня сердце не на месте. Все из головы тот тип не выходит.

– Не могу, – ответил я. – Мне заказы отдавать нужно. Оплату поставок проведешь из дома?

– Проведу, – сказала она. – А боевые зелья у тебя с собой?

– Теперь всегда, – кивнул я. – Хрен его знает, что это за маг такой, и что ему на самом деле нужно. Хотел бы грохнуть, уже грохнул бы.

– Да, это так, – между бровей Карины залегла задумчивая складка. – И этот новый поверенный… И авалонцы, которые тогда за пушкой в наш дом приехали. Многовато совпадений.

– И не говори, – хмуро поддержал ее я, – не забывая забрасывать в рот пышущее ароматами блюдо. – И власти странно себя ведут. Чака избил иностранную делегацию, и хоть бы что. Как будто так и надо.

– Я тоже многого не понимаю, – потерла виски Карина. – Может быть, ты ошибся в тот раз? Мало ли какую бумажку человек в урну выбросил? Может, ему и в самом деле нужно было то зелье.

– Сам уже начинаю сомневаться, – ответил я, прихлебывая чай из любимой литровой кружки.

– А может… – сказала Карина, но продолжить не успела, потому что в этот самый момент раздалась длинная трель дверного звонка.

– Кто бы это мог быть?

Мы никого не ждем, а в свете последних событий нужно соблюдать осторожность. Я взял пистолет и посмотрел в глазок. Элеонора Пална? Странно! Чего это ее принесло с утра пораньше? Судя по всему, у нее какая‑то беда. На ней просто лица нет. Она перепугана до крайности.

– Доброе утро! – открыл я дверь.

– Вольт, – она смотрела на меня молящим взглядом. – Помогите, пожалуйста! Я не знаю, что делать. Чаке очень плохо.

– Чаке? – у нас с Кариной даже челюсти отвалились. Черному уруку не может быть плохо. Плохо бывает тем, кто рядом с черным уруком.

– А вы сами как себя чувствуете? – осторожно поинтересовался я.

– А вот я как раз чувствую себя превосходно, – невесело усмехнулась она. – Мне с каждым днем становится все лучше, а ему все хуже. Сейчас он и вовсе пластом лежит и не встает. Говорит, что скоро соединится с духами предков. Помогите, вы же медучилище закончили! Я врача вызывала, а он только руками разводит. Говорит, он совершенно здоров, но почему‑то умирает. А разве так может быть?

– Не может, – я вдел ноги в шлепанцы и пошел к лифту, почесывая татау на руке. То самое, что набил мне Бабай.

Элеоноре вот‑вот ехать в роддом, но она свежа как роза. Волосы густые, как у русалки, глаза блестят, а кожа сияет жемчужным блеском. Я бы сказал, что она сбросила лет десять. Не сравнить ее сейчас с той бледной тенью, что пугала всех нас мешками под глазами и распухшими ногами, не влезавшими ни в одну обувь. Элеонору даже в больницу в прошлый раз класть не стали. Она внезапно излечилась по дороге туда. А вот Чака, как выяснилось, с тех пор начал потухать. Могучий организм боролся с немочью сколько мог, а потом сдался, как это и бывает у таких сильных мужиков. Они просто не умеют простужаться на чужих похоронах.

Первым, что меня смутило в уютной и чистенькой квартире Чаковых стал запах. Легкий сладковато‑приторный аромат пропитал эту двушку насквозь. Я слегка удивился, но не заострил внимания. Мало ли чем в чужих домах пахнет. Меня больше Чака заинтересовал. Он лежал в зале на диване, сам на себя непохожий. Его рука свисала к полу, и теперь она казалась жилистой, а не могучей, как раньше. Он исхудал до того, что щеки провалились, а широкие скулы обтянула истончившаяся кожа. Руки избороздили толстые вены, а лицо покрыла восковая бледность.

– Ты чего расклеился, дружище? – присел я рядом.

– Да я и сам не пойму, – едва слышно ответил он. – Дерьмово мне, Вольт. Слабый стал, как котенок. День ярости пропустил, потом второй. Такого со мной никогда не было. Даже предвестники не почуял, как будто не урук я больше. Раньше меня за пару дней злость накрывать начинала, а тут ничего. Совсем ничего. Наверное, отойду скоро к предкам. Жаль, дитя свое не увижу. Столько лет о нем мечтал…

– Да что тут у вас происходит? – никак не мог понять я и повернулся к Элеоноре, которая смахивала слезу с уголка глаза. – Что это за запах стоит в квартире?

– Запах? – удивилась она. – Не понимаю, о чем вы говорите, Вольт. Я ничего такого не чувствую.

Я застыл, глядя на ее живот с тупым недоумением. Там, внутри, я увидел сияющий комок магии, который ворочался и толкался, как будто хотел устроиться поудобней. От этого комка во все стороны расходились тоненькие нити. Причем одна из них тянулась к Чаке, вторая – куда‑то вглубь квартиры, а третья уверенно ползла ко мне. Мне почему‑то не захотелось с ней повстречаться, и я резко отошел в сторону. Я почувствовал иррациональный, тянущий душу ужас и голод этого странного существа.

– Можно, пройдусь по квартире? – спросил я хозяйку. – Хочу поискать кое‑что. Источник вашей проблемы точно здесь.

– Конечно, Вольт, – растерянно посмотрела на меня Элеонора. – Делайте тут все что хотите!

– Стойте на месте! – резко сказал я и неприлично быстрым шагом прошел на кухню. Не признаваться же ей, что жутко испугался. Нить из комка магии, спрятавшегося в ее животе, упорно тянулась ко мне.

А вот и кухня. Здесь так же чисто и уютно, как и во всей остальной квартире. В раковине нет ни одной грязной тарелки, а плитка фартука без единого пятнышка. Мебель здесь стоит тяжелая и добротная, рассчитанная на вес Чаки. А вот на подоконнике я увидел именно то, что искал. Тот самый цветок, что два месяца назад Карина отдала соседке около лифта. Он не просто прижился. Он благоденствовал, сияя приглушенным магическим светом. Крошечный отросток вымахал на полметра ввысь и раскинул в стороны соцветия бордово‑алых цветков. Свернутые спиралями лепестки прятали длинные пестики, налитые пульсирующим огнем. И да, это именно он источал тяжелый, приторный аромат. Цветок раскинул вокруг себя паутину невидимых обычному человеку нитей, по которым бежали разноцветные огоньки. Они лениво клубились, иногда выстреливая короткими оранжевыми протуберанцами.

– Да что же ты такое? – прошептал я, а потом решительно схватил горшок и вышел из квартиры вон.

– Нет! Зачем⁈ – послышался вопль Элеоноры, но я был быстрее. Прижал дверь всем телом, не давая ей выйти.

– Отдай! – голосила Элеонора. – Отдай немедленно! Отдай, слышишь!

– Или цветок, или муж! – крикнул я через закрытую дверь, в которую она молотила кулаками. – Выбирайте!

– Отдай! – слабо прорыдала она, но потом сдалась. – Неужели дело в нем? Это же просто цветок. Я его так люблю! Не причиняй ему вреда, прошу!

– На полосе отчуждения высажу, – сказал я ей. – С балкона увидите свой аленький цветочек. Даже в гости к нему сможете сходить. Может быть…