Таксист из Forbes 5 (СИ), стр. 48

— Честность, Вадим Сергеевич. Дешёвый трюк, но не каждый может повторить.

— Вот и проверим, трюк или система. — Он помолчал. — И второй вопрос меня интересует, не скрою. Кто за вами стоит. Я искал и не нашёл, а я ищу хорошо. Таксист с разорённым сервисом не нанимает юриста с Тверской и не покупает диагностику за сто двадцать тысяч.

— За мной очередь на шиномонтаж стоит. Больше никого.

— Угу. — В этом «угу» было ровно ноль веры, но сталь даже не шелохнулась. — Не хотите — не говорите. Для сделки это не помеха, для понимания — пробел. Пробелы я не люблю.

Подольск уже начинался — пошли заправки, шиномонтажки, рекламные щиты с ипотекой. Я спросил адрес, он назвал деловой центр в середине города. Навигатор пересчитал: восемь минут.

— Мне нужна пауза, — сказал я. — Неделя.

— Пять дней. — Он ответил мгновенно, и я понял, что цифру он заготовил заранее. — В среду позвоните Андрею, любой ответ приму спокойно. Откажетесь — ничего не случится, я не Дроздов, канистрами не работаю. Будем конкурировать. Вы проиграете медленно и скучно: закупка, кредитные линии, кадры. Без обид, чистая арифметика.

— Арифметику я люблю.

— Я заметил.

У делового центра я притормозил, перевёл заказ в «завершён». Орлов отстегнулся, открыл дверь, поставил ногу на асфальт. Потом обернулся — без спешки, вполоборота.

— Игорю Палычу привет передавайте. Хороший был инженер. «Металлист» на таких держался, пока держался.

Дверь закрылась мягко, без хлопка. Он пошёл к стеклянному входу, прямой, сухой, и ни разу не оглянулся.

Я посидел с минуту, глядя, как за ним съезжаются створки дверей. Вот, значит, как. Палыч нигде рядом со мной в бумагах не светился — гаражи его, аренда наличными, договор в ящике стола. Привет был точечный, на адрес: я знаю твой расклад до последнего человека, включая деда с термоподом. Красиво положена финальная реплика.

Обратно я ехал пустой и гонял в голове расклад. Дроздов списан — это разведданные, и разведданные ценные: значит, дожимать его можно смелее, заступаться никто не выйдет. Предложение — троянский конь в красивой упаковке, но конь терпеливый: пять дней пауза, потом среда. Ройтману рассказать в любом случае. И отдельнойстрокой в этом раскладе висел вопрос, на который у меня ответа пока не было: что Орлов сделает, когда поймёт, что за мной действительно никого нет. Люди, которые не любят пробелы, имеют привычку заполнять их сами.

Вечером я варил гречку и листал телефон, прислонив его к сахарнице. Чат «ВикторАвто» выдал семьдесят непрочитанных, и почти все — по одной теме.

Костя с хаски на аватарке запостил скриншот делового канала. Пресс-служба холдинга официально заявила: письма, поступившие нотариусу и в зарубежный банк от имени Максима Викторова, являются грубой фальшивкой. Назначена почерковедческая экспертиза, привлечены международные специалисты, готовится заявление в правоохранительные органы. Артур Каспарян лично выразил уверенность, что «спекуляции вокруг имени партнёра будут пресечены в правовом поле».

Я помешал гречку и перечитал ещё раз.

Грубая фальшивка. Обидно даже. Я над этими письмами сидел три вечера, у меня руку сводило от тренировок по прописям. Впрочем, обиду я пережил быстро, потому что дальше начиналась чистая радость, и радость эта была со вкусом карамели без всякого интерфейса.

Артур сделал ровно то, что должен был сделать умный загнанный человек, и ровно то, что было нужно мне. Оспаривать письма — значит проверять письма. Почерковедческая экспертиза — месяцы. Международные специалисты — ещё месяцы, плюс переписка, плюс переводы, плюс адвокаты с обеих сторон. Ни один судья в здравом уме не объявит человека умершим, пока графологи спорят о наклоне его подписи. Шесть месяцев Каспаряна на глазах превращались в года полтора, и растягивал их теперь он сам, своими руками и за свои деньги.

— Спасибо, Артур, — сказал я кухне и выключил конфорку. — С меня открытка из Катманду.

Гречка, кстати, подгорела. Стратег внутри праздновал победу, а каши без присмотра не прощают и стратегам. Ну и ладно, пусть будет зажаристая.

Иван появился на следующий вечер.

Я выносил мусор — обычный маршрут в незашнурованных кроссовках до контейнера, метров сорок. Чёрный «Крузер» стоял у второго подъезда, и я увидел его раньше, чем дверь открылась. Заходить домой и делать вид, что забыл выключить утюг, было поздно и бессмысленно. Я донёс пакет до бака, опустил крышку и пошёл навстречу.

Иван выбрался из машины и ждал меня у капота. Серое пальто на нём сидело как всегда аккуратно, но сам он стоял чуть тяжелее обычного, опираясь бедром о крыло. Интерфейс дотянулся метров с пяти, и я чуть не сбился с шага второй раз за неделю.

Сталь была на месте. Но по стали шла трещина.

Волосяная, тонкая, как царапина на стекле, и из неё сочилась бурая прожилка раздражения. Раздражение текло мимо меня, куда-то на север, в сторону Москвы. На языке к привычной пустоте добавилась нота прогорклого масла. Передо мной стоял усталый человек, которому надоела его работа. Неделю назад я бы за такую информацию заплатил.

— Геннадий Дмитриевич. — Он даже кивнул. — Не отниму много времени.

— Да я никуда и не спешу. Мусор вот вынес, программа вечера выполнена.

— Завидую. — Прозвучало почти без иронии. — У меня к вам короткое сообщение. Предложение по известному вам предмету пересмотрено. Двести тысяч. Условия прежние: наличными, тихо, после передачи все вопросы к вам закрываются навсегда.

Двести. Месяц назад было пятьдесят. Внутри меня аналитик быстро перемножил динамику и остался доволен: цена росла по экспоненте, а экспонента в таких делах означает панику на самом верху. Письма легли, банк встал, и флешка из досадной мелочи превращалась для Артура в вопрос выживания.

— Иван. — Я сунул руки в карманы. — Ответ прежний. У меня нет того, что вы ищете. Мне нечего вам продать ни за пятьдесят, ни за двести, ни за миллион.

Он смотрел на меня секунд пять. Трещина в стали стала шире, и сквозь неё мелькнуло что-то почти человеческое — то ли досада, то ли усталость от чужой глупости. А может, от своей.

— Я так и доложу, — сказал он. — Хотя докладывать, честно говоря, надоело.

— Тяжёлая неделя?

Вопрос был наглый, и я задал его специально, на пробу. Иван не ответил. Но пауза перед тем, как он отвернулся к машине, длилась на полтакта дольше нужного, и бурая прожилка в этот момент вспыхнула как сварка. У них там, в стеклянной башне, было плохо. Команда, которая месяцами искала несуществующего курьера, письма из Катманду, замороженные счета — и каждый в этой команде уже прикидывал, кто первым пойдёт договариваться со следствием. Я знал эту стадию. Сам когда-то наблюдал её у конкурентов с двадцатого этажа, с кофе в руке.

— Подумайте ещё раз, Геннадий Дмитриевич, — сказал Иван от двери. — Сумма может вырасти. Беда в том, что вместе с ней растут и издержки. Не мои.

«Крузер» выехал со двора неторопливо, по-хозяйски. Я постоял у подъезда, послушал, как остывает вечер. Угроза была настоящая, и отмахиваться от неё я не собирался. Но человек, который её произнёс, устал от своего работодателя — и это меняло расстановку сильнее любых сумм.

Бабушка позвонила в пятницу, в начале восьмого. Я как раз домывал тарелку после ужина.

— Геннадий? Здравствуй. Это бабушка.

Конспирация в Дубках держалась на уровне хорошей резидентуры. По паспортному имени, голосом диктора, и я в который раз давил улыбку, прижимая телефон плечом.

— Здравствуй, бабуль. Как дела на объекте?

— На каком ещё объекте, охальник. — Она фыркнула. — Гортензии живые, почки набухли. Я их утром проведываю, как ты велел. Алиса твоя говорит, заморозков больше не будет.

— Алисе верь, она по метеоданным работает.

— Я и верю. На ночь только выключаю, ушастую. — Шорох, скрип. Судя по ритму, она качалась в кресле. — Маркиз совсем обнаглел, спит в кресле днём, а я стой. Завела кота, называется.