Таксист из Forbes 5 (СИ), стр. 49

Мы поговорили про крышу — сухая, Жилины молодцы, — про соседку Валю с её артритом, про то, что недавно привозили нормальную сметану. Я слушал, вытирал тарелку и чувствовал, как день потихоньку встаёт на место. Есть голоса, после которых интерфейсу нечего делать.

— Да, вот ещё. — Бабушка сказала это легко, между сметаной и прогнозом. — К Людке вчера машина приезжала. Тёмная такая, чистая, городская. У нас таких нет ни у кого.

Тарелка в моей руке остановилась.

— Что за машина, бабуль?

— А я почём знаю. Легковая, блестит. Мужчина выходил, с Людкой у калитки разговаривал. Долго, минут десять, я как раз бельё снимала. Потом уехал. Людка Вале говорила, хвостом крутя — кавалер, мол, дорогу спрашивал, такой обходительный. — Пауза, короткая и очень бабушкина. — Гена. Десять минут дорогу не спрашивают.

Вот за это я её и люблю. Столько лет человеку, а наблюдательность как у дежурного по заставе.

— Не спрашивают, — согласился я ровно. — Бабуль, сделаем так. Увидишь эту машину ещё раз — позвони мне сразу, в любое время. И если номер запомнишь — вообще будет хорошо. К Людке с расспросами не ходи, пусть хвастается. И сама с чужими про меня и про себя — сама знаешь.

— Знамо дело. Я уже учёная. — Она помолчала. — Ты только не пропадай надолго, слышишь? Береги себя… внучек.

Опять без имени. Я положил трубку и сел за кухонный стол.

Люда. Главный канал утечки Тульской области, безотказный, как сельское радио. Один раз она уже выложила всё обходительному мужчине на автостанции, и тогда это сыграло мне на руку — легенда легла ровно. Теперь кто-то приехал к ней домой, лично, и потратил десять минут. Дожимают периферию. Вопрос — кто: люди Ивана перепроверяют старое, или у Дроздова проснулась фантазия, или это вообще третья линия, которую я ещё не видел. Завтра позвоню Люде, раз сама не позвонила, спрошу про «Матиз», она всё и расскажет в красках, с неё станется.

Телефон зазвонил в одиннадцатом часу, когда я уже стелил себе на диване. Номер незнакомый, городской, подольский код.

— Слушаю.

— Это я. — Голос Захарова я узнал со второго слова: сухой, без предисловий. — Не телефонный разговор. Завтра, тот же парк, десять утра. Один.

— Понял.

Гудки.

Я постоял посреди комнаты с трубкой в руке. Майор Следственного комитета, который две недели назад велел мне сидеть тихо и забыть его номер, позвонил сам, в пятницу вечером, и назначил встречу через двенадцать часов. Папка пошла в работу — либо папка пошла не туда. Гадать было бессмысленно, оба варианта требовали одного и того же: свежей головы.

За окном под фонарём стояла белая «Веста», тёмная и терпеливая. Я задёрнул штору, поставил будильник на семь и лёг. Выспаться перед разговором с майором — единственное, что я сегодня мог сделать для дела бесплатно. Этим и занялся.

Глава 23

Парк имени Талалихина в десять утра в субботу был пуст, как карман студента перед стипендией. Я прошёл от стоянки вдоль высокого берега, мимо облезлых урн и качелей, на которых никто не качался. Он сидел на той же лавке, расстегнув куртку, и кидал что-то из бумажного пакета голубям. Они подходили к нему, без энтузиазма, будто делали ему одолжение.

Я сел рядом, как и прошлый раз, оставив между нами полметра. Интерфейс дотянулся до него и выдал ровный серо-стальной фон с лёгкой деловой собранностью. Не сталь Орлова — у того поверхность отшлифована до зеркала, а тут просто хороший металл, рабочий. На языке стоял слабый привкус остывшего чая.

— Хлеб голубям вредный, — сказал я вместо приветствия. — Им зерно надо.

— Знаю. — Он отщипнул и бросил ещё кусок. — Но зерна у меня нет, а батон чёрствый жалко выбрасывать. Они переживут.

Помолчали. Голубь справа схватила корку и убежал с добычей, остальные обиженно загалдели, часть из них устремилась за везунчиком.

— Вы меня выдернули в субботу, Игорь Андреевич, — сказал я. — Значит, разговор не из тех, что может подождать.

— Не из тех. — Он смял пустой пакет, сунул в карман куртки. — По вашему основному фигуранту. Бумаги, которые вы мне принесли, легли не в стол. Я их посмотрел сам, проверил пару цепочек. Они настоящие.

— Я и не предлагал вам фальшивку.

— Предлагали. — Он повернул голову, и в сером фоне мелькнула короткая усмешка. — Вы предлагали мне поверить в историю про конверт, который вам подбросили. Историю я не купил. Но бумаги настоящие, а это важнее ваших сказок.

Я смотрел на воду и молчал. С Захаровым работала простая тактика: меньше слов, больше пауз. Человек, который сам ведёт допросы, не любит, когда подследственный заполняет тишину болтовнёй.

— Дальше так. — Он поставил локти на колени и сцепил пальцы. — Делом заинтересовались люди выше меня. Сильно выше. Я передал материал по инстанции, и оттуда пришёл ответ, которого я, честно говоря, не ждал. Мне сказали не торопиться. Не потому что глухо — наоборот. Потому что фигура крупная, и копать будут долго, аккуратно и чтобы не спугнуть.

— То есть Каспаряном займутся всерьёз.

— Я этого не говорил. — Захаров посмотрел на меня ровно. — Я сказал, что заинтересовались. Делать выводы за следствие — занятие для журналистов. Вам сейчас важно другое: второй пакет, если он у вас есть, а я подозреваю, что есть, — придержите. Отдадите по моему сигналу, не раньше. Вбросите сами, не вовремя — испортите всю картину, и тогда уже я ничего не гарантирую.

Аналитик внутри удовлетворённо кивнул. Расклад выходил рабочий. Письма из Катманду расшатали Артура сверху, информация с флешки через Захарова заходила снизу, и теперь две линии сходились в одной точке, до которой Каспаряну оставалось дожить. Спешить было некуда. Спешка в таких делах — роскошь для тех, кому нечего терять.

— Придержу, — сказал я. — У меня со временем как раз неплохо.

— Вот и хорошо. — Он встал, застегнул куртку. И уже стоя, глядя на воду, добавил буднично: — И ещё. Ваш депутат серпуховской у тех же людей тоже на карандаше. И они знаю, что вы там, со своим сервисом и своим юристом против него кашу варите. Смотрите, чтоб дорогу не перешли где не надо.

Я поднял на него глаза. Сталь не дрогнула, лицо тоже. Сказал — как погоду сообщил.

— Принял к сведению.

— Принимайте. — Он сунул руки в карманы. — Появится нужда — найду сам. Бывайте, Геннадий Дмитриевич.

И пошёл по дорожке к выходу, не оборачиваясь. Голуби проводили его недовольным воркованием — батон кончился, а халява им нравилась.

Я посидел ещё минут пять. Дроздовым занимаются. Дожимать его через Ройтмана можно смелее, заступаться сверху уже некому, в том числе и Орлов его списал со счетов, лишь бы дорогу не перейти, как сказал Захаров. Нужна тонкая работа.

Домой я вернулся к полудню, и сразу позвонила Елена.

Голос у неё был ровнее, чем в день переезда, но я и без интерфейса слышал натянутую струну.

— Геннадий, я хочу к ней съездить. К Свете.

— Нельзя. — Я сел на табуретку в прихожей, не разуваясь. — Ройтман сказал прямо: к дому месяц никому. Даже мне. Особенно мне, и особенно вам.

— Я понимаю. — Пауза. — Но она там одна, с ребёнком, в чужом доме, под Тулой. Я полтора года к ней ездила, а теперь просто исчезла. Она же решит, что её бросили. Что я её бросила.

— Не решит. — Я потёр переносицу. — Сделаем по-человечески. Видеозвонок. Вы её увидите, она вас увидит, ребёнка покажет. Десять минут, и обеим легче. А машина у дома Дроздовых, которую за вами гоняют, никуда не доедет. Это сейчас важнее тёплых объятий.

В трубке молчали. Потом Елена выдохнула — не возражая, а сдаваясь.

— Хорошо. Видеозвонок. Вы правы, конечно. Я просто… привыкла руками. Привезти, потрогать и убедиться, что всё хорошо.

— Знаю. Но руками — потом. Сейчас глазами.

Она согласилась. Договорились, что свяжутся через защищённый мессенджер, который я ей установил. Под конец, уже прощаясь, Елена сказала тихо: