Дипломат. Игры компромиссов 1 (СИ), стр. 47

Стрелец подошел к дому, который положил начало музею Стены. В семьдесят третьем это была еще довольно хаотичная экспозиция — личный политический манифест активиста Райнера Хильдебрандта. Она представляла собой красноречивое свидетельство человеческой изобретательности. Здесь были собраны приспособления и тайники, с помощью которых восточные немцы прорывались на свободу.

Он рассматривал лестницы, замаскированные под садовый инвентарь, карабины и тросы для скольжения по проводам ЛЭП или между крышами, альпинистские «кошки», самодельные лебедки, которые крепились к кузовам грузовиков. Были там и кабриолеты с низкой посадкой и спиленным лобовым стеклом, чтобы можно было на скорости проскочить под шлагбаум чек-пойнта. Особая роль в экспозиции отводилась плакатам.

Изучая карикатуры на «позорную Стену» и призывы открыть границу, Стрелец задержался около табло с именами жертв. Этой паузы хватило, чтобы заметить невзрачного человека, которого он уже где-то видел. Стрелец почувствовал себя неуютно. Он постарался вспомнить, где именно подцепил «хвост». По всему выходило, что этот соглядатай следовал за ним от самого аэропорта и был свидетелем встречи с Нойером. Из кафе «Кранцлер» открывался прекрасный вид на Кудамм и людей на улице. Вот там, около витринного окна, не особенно скрываясь, и терся этот шпик.

Стрелец подумал было, что это «привет» от BND, но, вспомнив о встрече с Куртом Гроссманом, отмел эту версию. Тогда кто же это мог быть?

Советник не стал медлить: стремительно обернулся навстречу незнакомцу, сделал пару шагов и уронил свой элегантный дипломат прямо на ноги мужчины. Громко извиняясь и сетуя на свою вечную неловкость, Стрелец наклонился, чтобы поднять портфель, но больше всего его интересовала обувь. На соглядатае были допотопные башмаки из грубой свиной кожи, явно произведенные на одной из фабрик восточного блока. Деним его мешковатых джинсов также отличался от того, что встречался на улицах Бонна, а вместо аромата дезодоранта в воздухе повис запах пота. «Вот тебе и „поклон“ из Штази», — подумал советник. Хорошо, что он предусмотрительно получил санкцию у Истомина.

— Простите пожалуйста, — Стрелец обратился к мужчине, намеренно нарушая принятую в Европе дистанцию. — Что-то я зазевался и не заметил, как оказался на вашем пути.

— Ну что вы, геноссе, ничего страшного.

— Точно?

— Точно! Могу я вам помочь? — ответил мужчина, нагло улыбаясь ему прямо в лицо.

Его ярко выраженный саксонский акцент с твердым «г» на конце и чересчур четкая артикуляция окончаний свидетельствовали о том, что это выходец из ГДР.

— Не стоит, я и так доставил вам неудобство.

— И тем не менее, — саксонец наклонился и быстро выпрямился, в руках он держал солнцезащитные очки. — Ваши?

— Да нет, ваши, — ответил Стрелец, поправляя свой Ray-Ban.

— Точно, — буркнул мужчина и нацепил очки на переносицу.

Грубая квадратная оправа из дешевого пластика не красила его и без того унылое лицо. На руке блеснул советский «Полет».

Вопросов больше не оставалось: теперь Стрелец не сомневался, что попал под колпак Штази. Поскольку руководство ГДР отчаянно метило в посредники между СССР и ФРГ, прямой советско-западногерманский договор никак не входил в их планы. С точки зрения Стрельца это было смешно. Предполагаемый объем грядущих инвестиций никак не мог контролироваться третьей стороной. Это было физически невозможно. Руководство СЕПГ также беспокоила судьба собственной страны, в потеплении отношений между Востоком и Западом они видели прямую угрозу существованию ГДР.

До вылета еще оставалось немного времени, Стрелец расположился в кафе на открытой веранде и рассматривал прохожих. Красивые, уверенные в себе люди торопились по своим делам.

Бизнесмены пересекались с представителями свободных профессий, которые всем своим видом демонстрировали пренебрежение к эстетике капитализма, хотя самом деле — и гостю из будущего это было хорошо известно — разнообразили и дополняли ее.

Женщины были прекрасны. Все, независимо от того, какие идеи они пытались донести через свой внешний вид. Наверное, впервые с того момента, как судьба заложила крутой вираж, Стрелец почувствовал себя на месте. Но внезапное подозрение разрушило хрупкую гармонию. А что, если все окружающие — такие же, как он, путешественники во времени и также, как он, изо всех сил играют чужие роли, стараясь вписаться в сложный ландшафт прошлого?

Серафима Павловна встретила советника-посланника Ледникова холодно, указав ему на ряд стульев для ожидающих аудиенции. Юрий Антонович, не обратив на нее никакого внимания, решительно направился прямо к дверям в кабинет Истомина.

— Юрий Антонович, — секретарша повысила голос, — вы меня разве не поняли? Присядьте! Пожалуйста! Алексей Федорович пригласит вас, когда освободится.

— Я тоже очень занят, — попытался протестовать Ледников.

— Мы ведь не станем с вами бодаться? — Царева оставалась непреклонной. — Присядьте, пожалуйста.

Ледников с недовольным выражением лица занял предложенное место. Сначала он сидел молча, потом вытащил из кармана пачку сигарет и стал нервно постукивать ею по подлокотнику кресла. Царева не обращала на него никакого внимания. В конце концов он не выдержал:

— Серафима Павловна, я, пожалуй, зайду в другой раз.

— Я бы вам настоятельно советовала дождаться!

— Да что здесь такое происходит? У меня работы — непочатый край, а я в приемной штаны просиживаю непонятно зачем.

— Вам виднее, — Царева уткнулась в документы.

— Пойду выкурю сигарету, — сказал Ледников.

В этот самый момент затрещал коммутатор и раздался голос Истомина.

— Серафима Павловна, Ледникова ко мне пригласите, пожалуйста.

Алексей Федорович Истомин не любил эту часть своих обязанностей и всегда рассчитывал на добросовестность своих подчиненных. Время от времени ЧП случались. Но чтобы такой прокол! В его практике это было впервые.

— Юрий Антонович, полагаю, вы догадываетесь, почему вы здесь!

— Вы имеете в виду провокацию, которую товарищ Кузнецов организовал против моей жены? — Ледников занял наступательную позицию.

— О какой провокации вы говорите? — вздохнул Истомин.

Чего-то подобного он ожидал. Посол хорошо знал, что Ледников отличался полным отсутствием самокритики.

— Юрий Антонович, если бы не мое уважение к вашему профессионализму и тому вкладу, который вы вносите в наше общее дело, вы бы уже распаковывали чемоданы в Москве.

— Алексей Федорович, моя жена ни в чем не виновата!

— Значит так, ваша жена, сначала превратила женсовет в подобие «аутодафе». Вместо своих непосредственных обязанностей — организации досуга и общественной жизни сотрудников и членов их семей — она занялась бессмысленными разборками. У кого юбка короче, у кого губы ярче… Почему коллеги здороваются с иностранцами, почему читают немецкие газеты и смотрят местное ТВ? Кстати, о чтении! Как вам Солженицын, понравился? Что именно вам понравилось особенно? Поделитесь?

— Какой Солженицын? Это фотомонтаж.

— Напишите жалобу в министерство, а лучше — прямо товарищу Суслову, — отрезал Истомин.

— Кузнецов не имел права следить за моей женой.

— Дорогой Юрий Антонович, во-первых, Кузнецов за ней не следил, насколько мне известно. Во-вторых, результат налицо. Вашу «святейшую» супругу застали в тот самый момент, когда она расплачивалась за томик запрещенного в СССР автора. Для этого вы привезли ее в ФРГ? Решили заполнить пробелы в образовании?

— Как вы смеете? — сорвался на визг Ледников.

— Это вы как смеете? Вы претендуете на работу непосредственно с Леонидом Ильичом, а по ночам читаете запрещенную литературу?

— Я не читал… — Ледников понял, что решение уже принято, и оно даже хуже, чем банальная высылка в Союз.

— Значит, так. Я отстраняю вас от прямого участия в переговорах, займетесь анализом и отчетами. И чтобы больше ни одной служебной записки в Москву через мою голову! В противном случае мы с вами расстанемся по-другому. И супруге вашей передайте: пусть объявляет досрочные выборы председателя женсовета. По состоянию здоровья. Понятно?