Дипломат. Игры компромиссов 1 (СИ), стр. 38

— Он был решен после войны, разве это не так? Или Четырехстороннее соглашение — ничего не значит?

— Значит, — Вульке окончательно помрачнел. — Вот только Бонн все активнее втягивает город в свое государственное и экономическое поле. Не исключено, что в итоге послевоенный статус изменят в их пользу. И мы останемся ни с чем.

— Вот чего вы опасаетесь! Хочу вас заверить: таких намерений у нашей стороны нет и не может быть. Победа далась советскому народу слишком дорогой ценой, чтобы мы разбрасывались ее итогами. Не стоит сомневаться в советской внешней политике.

— Ели быть откровенным до конца, — Ганс Вульке понизил голос, — западные немцы на этом саммите будут настаивать на полном возвращении Западного Берлина в свое правовое поле.

— Откуда у вас такие сведения? — Стрелец пристально посмотрел на собеседника.

— Не могу вам сказать, но информация более чем достоверная.

— Послушайте, Ганс, все аспекты двустороннего документа уже согласованы. Никаких правок и уступок СССР не приемлет. Да вы не хуже меня знаете, что любой визит — это результат кропотливой работы, про которую не рассказывают по телевидению. И возможен только тогда, когда заранее расставлены все точки над «i».

— Выходит, вы плохо знаете своих новых партнеров! — упрямо буркнул немец.

— Вы предупредили Москву о своих «секретных данных»? — Стрелец проигнорировал выпад и задал прямой вопрос.

— Нет.

— Почему?

— У нас нет доказательств, которые можно было бы предъявить Кремлю.

— Или вы просто не хотите их предъявлять?

— Скажем так: не можем.

— Вот как… — Стрельцу очень не понравилось то, что он только что услышал.

Ситуация складывалась двусмысленная. С одной стороны, коллега Вульке практически в открытую предупреждал его о возможной провокации, с другой — стало ясно: у немцев есть источник на самом высоком уровне власти Западной Германии, и Москве о нем ничего не известно. А вот это уже чревато и пахло самым настоящим своеволием. Если этот таинственный «крот» всплывет, пострадают все и прежде всего — дело. Стрелец в очередной раз убедился: он очень правильно поступил, организовав этот обед.

Официант на раздаче зычно выкрикнул номер заказа. Стрелец подошел к стойке и забрал поднос с едой. Пахло потрясающе: прованскими травами, чесноком, оливковым и сливочным маслом, розмарином, нежнейшей говядиной и чем-то еще, он не смог определить чем. Собеседник оживился. Французские гастрономические изыски не оставили равнодушным даже такого сдержанного человека, как товарищ Вульке.

— Вы же понимаете, окончательное вступление Основополагающего договора в силу — это ваш главный пропуск на осеннюю сессию ООН, где ГДР наконец признают на мировом уровне. И уже никто и никогда не сможет вас оттуда потеснить, — произнес Стрелец и тут же прикусил себе язык. — Провалится визит нашего Генсека, провалится и ратификация.

В отличие от окружающих он совершенно точно знал, что существовать Германской Демократической республике осталось меньше двух десятилетий

— Так, может, оно нам и не надо, — философски заметил рыжий.

— Может, и не надо. Только фарш назад не прокрутишь, — сказал Стрелец и посмотрел Вульке прямо в глаза. — Я вот о чем хочу вас попросить, Ганс: постарайтесь в максимально сжатые сроки снять напряжение на транзите! Кстати, перед приездом в Бонн Леонид Ильич собирается посетить Берлин с высокой наградой для товарища Хонеккера. Это ли не признание наших глубинных связей и приоритетов в политике? Если трения будут продолжаться, мы будем вынуждены внести коррективы в наши рекомендации для Политбюро.

— Это ваше личное мнение? — Вульке замер с вилкой в руке.

— Это позиция посольства. Пока…

— Попомните мое слово, товарищ Басов, — помрачнел немец, — добром эта ваша разрядка для всех для нас не закончится!

Альбина уже полчаса разговаривала с папой. Она никак не могла успокоиться и выдавала Арсению Дмитриевичу все новые и новые подробности с заседания женсовета. Заместитель министра иностранных дел Арсений Дмитриевич Кацолапов очень внимательно слушал дочь. Ему нужно было жизненно важно знать, что происходит в главном на данный момент советском диппредставительстве в капиталистическом мире. Если, не дай Бог, случится какая-нибудь подстава, не сносить головы ни ему, ни самому «Мистеру Нет», как за глаза величали руководителя советской дипломатии западные оппоненты.

Боннская встреча в верхах имела первостепенное значение для Советского Союза. Можно было до хрипоты спорить по поводу ее целесообразности или своевременности, но, что сделано, то сделано. Для Кацолапова, хотя экономика и не являлась его специальностью и зоной ответственности, было совершенно очевидно: без масштабного обновления производственных мощностей совсем скоро будет не на чем делать даже ракеты. Все это имело свою цену в виде дешевого газа, но не жрать же его, да и немецкие станки, благодаря советским углеводородам, обойдутся стране дешевле.

— И что ты говоришь, доченька? Эта Ледникова хотела сделать? Выслать на родину Зотова? А она вообще в курсе, кто его дядя и как он относится к племяннику?

— Ой, папа, ну о чем речь⁈ Про это даже посольские коты знают, не то что Ледникова. Мне показалось, что она это делала намеренно и очень торопилась. Представляешь, на днях на меня вызверилась — помада ей моя, видите ли, не понравилась.

— Так и что там в итоге произошло с Зотовым? Не перескакивай, пожалуйста, с темы на тему.

— Почему с темы на тему? Это все связано. Она уже замучила все посольство: то ей юбка короткая, то смех слишком громкий, то Лидка с итальянской консульшей болтала… Теперь вот Зотов! Говорит, неправильно одевается, слушает иностранную музыку и выглядит как ливерпульский лабух.

— Как кто? — Арсений Дмитриевич от неожиданности даже присел.

— Ой, ну папа, это она про «Битлз».

— А она откуда знает, как выглядят эти… из «Битлз»?

— Папа, так у нас по телевизору показывают. Или ты думаешь, что у нас по ZDF Зыкина выступает? — выпалила Альбина в сердцах.

— Ладно, дочка, успокойся. Так, а как эти «лабухи ливерпульские» все-таки одеваются?

— Костюмы у них серые и галстуки узенькие — точь в точь как наш Зотов на собрание явился. И вот она ему предъявляет, а он ей точно как ты…

— Что, «как я»?

— Да говорит, откуда она знает, как лабухи одеваются.

— Непуганый ваш Зотов, — от всей души рассмеялся Кацалапов. — Но уел, так уел! И что было дальше?

— Тогда она к Костику моему прицепилась, дескать, а он чего приперся на женсовет?

— А твой что?

— Сказал, что пришел проконтролировать, в чем обвиняют его подчиненного. Мол он за своих сотрудников головой отвечает.

— И чем дело кончилось? — Арсений Дмитриевич напрягся.

— Она объявила голосование за то, чтобы немедленно отправить Сережку на родину.

— Неужели пробросили? Я не слышал, чтобы у вас в посольстве такое ЧП случилось?

— Папа, ну что ты там такое говоришь, кто бы ее пробросил? Эту гадину все боятся и предпочитают обходить стороной.

— Тогда что произошло?

— Ленка Петрова из бухгалтерии влетела в зал с конвертом. Марфа его вскрыла — и все! Покрылась пятнами, стала заикаться… Выдавила из себя, что голосование переносится.

— А что ваш Кузнецов? Тоже был там? — на всякий случай уточнил Арсений Дмитриевич.

— Да, сидел вместе с Костиком.

— Растет зятек, — изрек Кацалапов, — на глазах растет…

— Папа, выражайся понятнее… — Альбина растерялась.

— Да ничего особенного, так, для себя кое-что отметил, — Кацолапов быстро взял себя в руки. — Ладно, доченька, скажи мужу, чтобы непременно перезвонил. По закрытой линии.

— Папа, а ты разве не хочешь узнать, что было в конверте?

— А ты знаешь? — в голосе отца прорезался неподдельный интерес.

— Да!

— Тогда скажи мне, девочка дорогая, что же там было?

— В конверте лежала фотография, на которой Марфа Григорьевна бала заснята в тот самый интимный момент…