Путешественник (ЛП), стр. 410
«Выходит, на финишной прямой великий император всё же перепрыгнул на Путь „Тайноведа“. Вот только удалось ли ему благополучно стать „Императором Знаний“?.. Вполне вероятно, что именно эта авантюра и стала последней каплей, разорвавшей его связи с Церковью Пара. Ополчив против себя весь мир и оставшись в глухом одиночестве, он в отчаянии возложил последние надежды на „Орден Сумеречных Отшельников“…» — со смесью искреннего сожаления и напряженных раздумий констатировал Клейн.
Вдобавок его до крайности заинтриговала та самая теория Рассела о невозможности слияния Пути «Читателя» с тропами «Тайноведа» и «Ученого». Юноша резонно рассудил: стоит лишь копнуть эту мысль поглубже, как на свет божий неминуемо выплывут фундаментальные законы и скрытые механизмы взаимозаменяемости всех Потусторонних стезей.
'В глазах заурядного мага и «Читатель», и «Тайноведец», и «Ученый» безраздельно властвуют в домене «знаний», а значит, просто обязаны быть намертво спаяны друг с другом. Но на деле первый из них оказался откровенным чужаком…
Если «Читатель» — это воплощение «всеведения» в абсолютной божественной триаде, то, стало быть, «Молящий», он же Путь «Пастыря» — это само «всемогущество»? И между ними неминуемо пересекаются границы: ведь глубокая эрудиция рождает многогранность талантов, а обилие талантов зиждется на широте познаний. Выходит, именно поэтому они допускают взаимозаменяемость?
Взглянув под таким углом, универсальность Пути «Бури», чьи мастера играючи повелевают и морем, и сушей, и небесами, обретает железобетонную логику. А домен разума, подвластный «Зрителю», служит превосходным, филигранным дополнением к этой грубой стихийной мощи. Но тогда с какой стати с ними в один ряд затесалось «Солнце»? Опираясь на тот факт, что последним носителем титула всеведающего и всемогущего Господа выступал Древний бог Солнца, не кроется ли в этом намек: именно «Солнце» является тем самым краеугольным камнем, фундаментом, способным вобрать в себя это абсолютное величие?
Хм… Развивая эту мысль: если «Тайноведец» и «Ученый» суть лишь две стороны одной медали самого понятия «знание», отчего и могут сливаться, то чьим именно расколом служат «Ассасин» и «Охотник»? А как насчет стезей «Ночи», «Смерти» и «Бога Войны»?' Вихрь подобных гипотез молниеносно пронесся в голове Клейна. Увы, катастрофическая нехватка как времени, так и исходных данных не позволяла выстроить стройную теорию. Титаническим усилием воли задвинув эти загадки на задворки сознания, он силой мысли вывел на первый план третью страницу дневника.
Едва бросив на нее беглый взгляд, юноша мгновенно подобрался, всё его внимание сфокусировалось на тексте. Эта запись в корне выбивалась из привычного стиля императора.
Никакой даты. Строки были разбросаны по листу с пугающе широкими пробелами. А поскольку перед сыщиком лежал подлинник, он отчетливо видел: каждый иероглиф был вдавлен в бумагу с неистовой, выходящей за любые рамки силой!
Клейн пробежался глазами по пожелтевшему пергаменту, и слова намертво отпечатались в его разуме:
'Нет! Это немыслимо!
Как такое вообще могло стрястись⁈
Если моя гипотеза бьет точно в цель, то в те времена подобная участь постигла отнюдь не только меня одного!
Нет! Нет! Какого дьявола всё вышло именно так⁈
То, что предстало моему взору, вопит лишь об одном: всё сущее обречено на тотальное уничтожение! И всё, что я выковал собственными руками — тоже сгинет без следа! Нет! Я наотрез отказываюсь принимать подобный финал!
Я обязан вырвать себе спасение любой ценой, наплевав на пустые надежды и веру в ортодоксальную семерку!
Лишь вознесшись на божественный престол нулевой Последовательности, я смогу уберечь и себя, и всё, что мне так безмерно дорого!'
«Быть может, мне стоит попытаться выдернуть мистера „Дверь“ обратно в реальный мир? Нет! Пусть Он и твердит, что застрял на первой Последовательности, нутром чую: этот тип на голову превосходит любого заурядного ангела первой ступени! Этот шаг с пугающей вероятностью обрушит на мою голову такую катастрофу, о которой я и помыслить не смею!»
Иероглифы, размашистые и куда более крупные, чем на предыдущих страницах, хаотичной, рваной вязью покрывали весь пожелтевший лист. Смысловой нагрузки в них было кот наплакал, однако от одного лишь чтения у Клейна голова раскалывалась так, словно в череп вколачивали гвозди.
Вывод напрашивался сам собой: в тот самый миг, когда великий Рассел выводил эти строки, он уже почти стопроцентно стал «Императором Знаний» первой Последовательности. А выплеснутые на бумагу в порыве первобытной, клокочущей ярости слова до краев пропитались столь чудовищной мистической аурой, что рискни Клейн прочесть этот текст в реальном мире — он бы мигом лишился рассудка, сошел с ума на месте или вовсе сорвался в бездну потери контроля!
«Какое счастье, что леди Отшельник ни бельмеса не смыслит в китайском. Иначе, силясь впечатать эти каракули в память, она бы уже давно мутировала в чудовище… Впрочем, даже не вникая в суть, она наверняка вымоталась досуха, выжав из себя все соки… Вздумай она таращиться на этот лист подольше — слуховые и зрительные галлюцинации стали бы лишь вопросом времени, а там и до первых звоночков потери контроля рукой подать…» — с нескрываемым облегчением выдохнул Клейн.
Его мысли вновь молниеносно вернулись к самому дневнику, и в душе зародился целый рой жгучих сомнений:
'Что, во имя всех богов, узрел император, раз его эмоции взлетели до небес, а суждения приобрели столь пугающий, радикальный окрас?
Нет, вся эта бьющая ключом, лихорадочная импульсивность, сквозящая между строк, разит откровенной ненормальностью. Подобный срыв в корне расходится как с обликом человека, долгие годы державшего в руках бразды правления империей, так и с непоколебимым статусом ангела. Даже в свои самые мрачные, предсмертные дни, когда Рассел изрекал «после меня хоть потоп», он и то не позволял себе столь дикой, исступленной истерики.
Кто дергал его за ниточки? Или, быть может, его разум разъедала некая чудовищная скверна, напрочь отравив саму его суть?
И еще одна деталь: он обмолвился, что подобная участь постигла не его одного. О чем он толкует? О переселении душ? Выходит, на Земле из-за какой-то диковинной чертовщины и необъяснимых артефактов в этот мир вывалился не только он. Был еще и я… а может, нас и вовсе целый легион?'
Вихрь этих мыслей пронесся в голове с пугающей скоростью. Клейн не стал терять ни секунды. Силой воли растворив три страницы дневника в небытии, он с легкой, снисходительной улыбкой перевел взгляд на «Отшельника» Катлею:
— Ты уже определилась со своей просьбой?
Катлея, словно загодя предвидя этот вопрос, отвесила изящный поклон и произнесла:
— Я жажду узнать, отчего великий император Рассел на склоне лет впал в столь беспросветное безумие.
Сидящая по ту же сторону «Справедливость» Одри ошарашенно моргнула, грешным делом решив, что ей послышалось. Юная аристократка и в страшном сне не могла вообразить, что леди «Отшельник» с ходу выкатит вопрос поистине запредельного, эпохального масштаба.
«Да и откуда ей вообще ведомо про безумие Рассела на закате дней? И потом… потом, она ведь преподнесла всего три жалкие странички дневника! Выпрашивать за них тайны такого полета — это в корне ломает незыблемое правило равноценного обмена!» В голове Одри мысли пустились вскачь, однако обрывать леди «Отшельник» она благоразумно не стала. Напротив, девушку охватило жгучее, почти неконтролируемое предвкушение — она всем сердцем жаждала услышать божественный отклик господина Шута.
«Повешенный» Элджер, «Луна» Эмлин и «Фокусник» Форс, затаив дыхание, как по команде устремили взоры во главу длинного бронзового стола. И лишь малышу «Солнцу» Деррику вкупе с «Миром» было абсолютно плевать на эту интригу.
«Шут» Клейн, выдержав короткую паузу, издал тихий смешок:
— Для начала проясним один непреложный факт.
— Я отнюдь не всеведающ и далеко не всемогущ.