Путешественник (ЛП), стр. 397

— Придет день, и я еще покажу тебе, что значит быть подлинным «Заговорщиком»! — огрызнулся Даниц, упрямо не желая сдавать позиции, после чего перевел взгляд на Германа Воробья.

Деликатно прочистив горло и так не отважившись встретиться с психопатом взглядом, он произнес:

— Я уже испросил дозволения у капитана. Отныне буду куда теснее работать с повстанцами, так что в Байаме стану частым гостем.

«В переводе на человеческий: рвать связи с „Золотой Мечтой“ не желаю, но и штаны просиживать не стану, буду закаляться в деле? Хех, и с какой это стати он отчитывается передо мной, словно перед армейским начальством?» — беззвучно рассмеявшись, Клейн скупо угукнул.

Даниц мгновенно выдохнул с колоссальным облегчением, сбросив с плеч свинцовую тяжесть; не прожигай его взглядами столпившаяся за спиной команда, пират бы стопроцентно кинулся угодливо тащить саквояж Германа Воробья до самого причала.

Проводив удаляющиеся спины Германа и Андерсона, осмотрительный корсар принял железобетонное решение: начиная с этой самой ночи, он будет денно и нощно возносить мольбы «Шуту», демонстрируя фанатичную преданность, дабы уберечься от любых фатальных, леденящих душу сюрпризов.

Тем временем в тайной гавани повстанцев Андерсон с интересом наблюдал, как Герман Воробей, даже не сбавив шага, уверенно свернул на свежепроложенную тропу и по кратчайшему маршруту вынырнул из густых джунглей.

— А ты, погляжу, знаешь эти места как свои пять пальцев? В мой прошлый визит здесь были сплошные заросли, — то ли с искренним восхищением, то ли от банальной скуки протянул искатель сокровищ.

«Еще бы, мне денно и нощно бьют поклоны целые толпы фанатиков, докладывая о каждом своем чихе, а я время от времени снисхожу до откровений… Взять хотя бы эту самую дорогу — исключительно моя наводка…» — позволив себе пару секунд самодовольного внутреннего торжества, Клейн с абсолютно равнодушным видом спросил:

— Где обитает твой приятель?

— В поместье, аккурат за городской чертой Байама, — Андерсон прибавил ходу, вырвавшись вперед и указывая путь.

Спустя битый час он вывел Клейна к усадьбе, воздух вокруг которой был до краев напоен густым, удушливо-пряным ароматом всевозможных специй, сплетающихся в непередаваемый, пьянящий букет экзотики.

Обозначив цель визита привратнику, они не прождали и пары минут, как им навстречу вышел мужчина среднего роста, едва дотягивающий до метра семидесяти пяти, в сопровождении вышколенного дворецкого и слуги.

Кожа незнакомца отливала желтизной, густо приправленной загаром, а черты лица казались на удивление мягкими, зато глазницы были впалыми куда сильнее, чем у типичных лоэнцев.

Для Клейна этих примет оказалось с лихвой, чтобы молниеносно вынести вердикт: перед ним стопроцентный выходец из Королевства Фейнапот, в чьих жилах течет кровь горцев.

Мужчина успел изрядно раздаться вширь, и его круглое лицо дышало абсолютным добродушием; заприметив Сильнейшего Охотника, он тотчас же заливисто расхохотался:

— Андерсон! Ты до сих пор не сгнил в канаве?

— Я берегу здоровье исключительно ради того, чтобы сплясать на твоих поминках, — ничуть не тушуясь, огрызнулся Андерсон, после чего вполоборота развернулся к сыщику. — Окфа Коннакрис. Наш штатный лекарь в былые времена.

Утруждать себя ответным представлением Германа Воробья он не стал, лишь хищно осклабился:

— Я притащил тебе чертовски выгодное дельце.

Окфа мигом считал посыл старого соратника и, благоразумно прикусив язык перед слугами, повел гостей прямиком к главному особняку усадьбы.

По пути цепкий взор Клейна выхватил и ветряную мельницу, и пекарню, и винокурню, и даже тренировочный плац для ополчения — поместье смахивало на крошечное автономное государство, способное существовать в глухой изоляции за вычетом кузницы, так как железо нынче куда выгоднее скупать на рынках, нежели ковать самому.

«Вот она, та самая пасторальная идиллия…» — с беззвучным вздохом констатировал сыщик, переступая порог хозяйского дома и заходя в просторный кабинет.

Окфа не стал звать супругу или тащить детей знакомиться с визитерами, явно до смерти боясь, что его семья хоть краем глаза соприкоснется с леденящим миром мистики, а потому, наглухо заперев дверь, он впился взглядом в Андерсона и отрезал:

— Что за сделка?

— Ты же сам грозился скинуть тот револьвер? Нашелся купец, — Андерсон кивнул на Клейна. — Герман Воробей.

— Герман Воробей? Тот самый монстр, что играючи пустил в расход «Краснобая» Мисора? — с легкой тенью изумления, но без малейшего страха в голосе произнес Окфа.

И пускай лекарь давно повесил сабли на гвоздь, он кристально ясно понимал, что в таком котле, как Байам, расслабляться смерти подобно, а потому денно и нощно держал руку на пульсе местных слухов, дабы ненароком не вляпаться в фатальную мясорубку.

Услышав это, Андерсон презрительно фыркнул:

— Твои сводки безнадежно устарели!

— Нынче этот джентльмен может похвастать тем, что всадил пулю в «Мясника» Гилхиса и до сих пор коптит небо.

— Гилхиса? Второго помощника «Бессмертного Короля»⁈ — лицо Окфы мгновенно вытянулось, и первобытный шок в его глазах тесно сплелся с ледяной, звериной настороженностью.

— В точку! — с горькой самоиронией усмехнулся Андерсон. — В этих пиратских райских кущах титул Сильнейшего Охотника по праву принадлежит именно ему.

Окфа судорожно сглотнул подступивший ком. Окинув сыщика опасливым взором, он выдавил из себя донельзя натянутую улыбку:

— Что ж, теперь у меня нет ни малейших сомнений, что «Похоронный звон» вам по карману.

— Похоронный звон? — Клейн, не выдав и тени разгоревшегося внутри жгучего интереса, бросил равнодушный встречный вопрос.

— Так кличут этот револьвер. Мой старый, верный друг, прошедший со мной рука об руку целый десяток лет… Эх, кабы его таланты не перечеркивались свойствами другого моего артефакта, да не стали бы нынче для меня совершенно бесполезным грузом — ни за что бы не расстался с ним, — сокрушенно вздохнул лекарь.

В этот миг стоящий поодаль Андерсон ехидно поцокал языком:

— В былые времена ты пел совсем иные песни. Божился, будто земледельческий инвентарь тебе куда милее.

«Стало быть, „Земледелец“…» — сопоставив реплику Андерсона и облик Окфы, Клейн молниеносно вынес вердикт.

В памяти тут же всплыла соответствующая цепочка зелий: девятая Последовательность — «Земледелец», восьмая — «Врач», в седую древность известная как «Священник-целитель», а следом шла седьмая — «Жрец Урожая».

«Немудрено, что Андерсон представил его как бывшего штатного медика…» — поразмыслив пару секунд, сыщик спросил:

— Фрэнк Ли тебе знаком?

— Ха-ха, отродясь не пересекались. И пусть я родом из Фейнапота, все рецепты да ингредиенты добывал потом и кровью, крупица за крупицей, не имея к Церкви Матери-Земли ни малейшего отношения. Оттого и нос на родину сунуть боюсь. Впрочем, о Фрэнке Ли наслышан: этот парень умудрился стать для церковников сущей костью в горле, — с обезоруживающей откровенностью поведал Окфа. — Будучи всего-то «Биологом» шестой ступени, навести такого шороху в высших эшелонах… Порой мне до смерти хочется с ним пересечься.

«Поверь, ты еще сто раз проклянешь себя за эти мысли…» — опираясь на исповедь лекаря, Клейн без труда раскусил, что тот по-прежнему бьет поклоны Матери-Земле и, весьма вероятно, уже вознесся до могущества пятой Последовательности.

Стоящий рядом Андерсон, едва услышав эти восторженные речи, нервно дернул щекой. С явным содроганием в голосе он пробормотал:

— Тот еще геморрой на наши головы… Если называть вещи своими именами — сущий дьявол во плоти. Его дикие идеи и таланты давно пробили потолок шестого ранга… Всё, проехали! Заткнитесь! Стоит лишь помянуть этого ублюдка, как перед глазами встает то самое бьющее фонтаном молоко!

Окфа с искренним недоумением перевел взгляд с одного гостя на другого. Титаническим усилием воли задавив рвущееся наружу любопытство, он подошел к столу, потянул на себя ящик и извлек тяжелый, отливающий вороненой сталью револьвер, чей ствол был заметно длиннее стандартного.