Петербургский врач 4 (СИ), стр. 65

Ближе к вечеру Кулагин принес в ординаторскую газету.

— Господа, вы это читали?

Он развернул «Петербургский листок» и положил на стол. Третья полоса, крупный заголовок.

ТАЙНА СЕРГИЕВСКОЙ УЛИЦЫ ГУСТЕЕТ!

Барон-революционер, ночные визитеры и пуля для кобры!

Дело о скоропостижной и более чем загадочной кончине барона Нелидова обрастает поистине скандальными подробностями! Как удалось выведать нашему юркому корреспонденту, в роскошном кабинете покойного господа сыщики наткнулись на бумаги, от которых прямо-таки разит крамолой. Оказывается, сиятельный барон водил темные финансовые шашни с лицами, весьма причастными к подпольным кружкам!

Перепуганная прислуга шепотом крестится и выдает секреты особняка: в последние месяцы дом на Сергиевской превратился в тайную явку. Эдакие «ночные птицы» совершенно неизвестного звания слетались к барону заполночь и растворялись в тумане до первых петухов. Что замышлялось в этих стенах?

Но главная загадка — экзотическая гадина! Ужасающая кобра, содержавшаяся в зимнем саду, оказалась вульгарно застрелена. Револьверная пуля сделала свое дело, вот только самого револьвера и след простыл! Кто тот таинственный стрелок, что пустил пулю в змею, обчистил дом и испарился, оставив барона наедине с роком? Почему господин Нелидов оказался один на один со смертью? Столичная полиция хранит гробовое молчание и лишь в недоумении разводит руками. Мы продолжаем следить за этой леденящей кровь драмой!'

— Опять Нелидов, — сказал Веденский. — Темная история. Связи с революционерами. Не удивлюсь, если это был не просто чудак с коброй, а серьезная фигура.

— Серьезная фигура не стала бы держать дома ядовитую змею, — заметил Кулагин.

— Почему? Очень даже стала бы. Эксцентричность, она такая. Чем выше положение, тем страннее привычки. Знаете, сколько генералов коллекционируют бабочек?

— Бабочки не кусаются, — возразил Кулагин.

Спор затянулся. Веденский рассуждал о психологии коллекционеров опасных животных. Кулагин стоял на том, что нормальный человек кобру дома не заведет. Я молчал и пил чай.

Кто застрелил змею? Хороший вопрос. Тайна и загадка, как написал «Петербургский листок». Пусть остается тайной. Может, поспорить о личности стрелка с Кулагиным? Пусть предложит свои версии!

После обеда я спустился во двор. Собаки, те самые четыре подопытных пса, содержались в клетках у сарая. Раны их практически полностью зажили. Бандит, самый тяжелый, бегал по клетке и гавкал на каждого проходящего. Хват спал, свернувшись калачиком. Волчок и Жук сидели рядом и смотрели на мир с философским спокойствием сытых и здоровых животных.

— Что с ними делать будем? — спросил подошедший Трофимов.

— А что обычно делают со здоровыми собаками?

— Ну, обратно в отлов?

— С ума сошел? Пусть при больнице остаются. Двор охранять. Рыжику будет компания. Если Беликов разрешит.

Трофимов пожал плечами.

— Как скажете, Вадим Александрович. Только Бандит, такое впечатление, может и укусить.

— Успокоится, станет мирным.

Потом мы пошли к провизору. Беликов, я и Веденский. Зайцев стоял за рецептурным столом, растирал что-то в фарфоровой ступке. Привычная картина.

— Иван Павлович, — Беликов вошел первым. — Разговор на пять минут.

Зайцев поднял голову. Поставил ступку. Мрачновато посмотрел на нас троих.

— Слушаю.

Беликов сел на стул у стены. Я и Веденский остались стоять.

— Иван Павлович, вы наблюдали результаты лечения собак пенициллиновой мазью.

— Наблюдал.

— Все четыре выздоровели. Раны зажили без осложнений. Побочных эффектов не обнаружено. Всего четыре случая успешного наружного применения, ни одного отрицательного.

Зайцев молчал. Лицо не выражало ничего. Эту рожу хоть на памятник.

— Мы намерены начать использовать пенициллиновую мазь на пациентах лечебницы, — сказал Беликов. — Наружно. На гнойные раны, инфицированные порезы, флегмоны. С добровольного согласия больных.

Провизор посмотрел в сторону. Задумался.

— Александр Павлович, — сказал он наконец. — Я не могу поверить, что плесень лечит. Это противоречит всему, что я знаю о фармации. Плесень, это порча. Гниение, разрушение, грязь, смерть! Все мы привыкли бороться с плесенью, а тут мне предлагают ею лечить.

Он помолчал.

— Но факт есть факт. Собаки выздоровели. Я видел это своими глазами.

Зайцев встал. Прошелся вдоль полок, на которых стояли банки с порошками и склянки с настойками. Остановился у окна.

— Обещаю одно. Я не буду распространяться об этом нигде. Ни в аптекарском управлении, ни среди коллег. Чем меньше чиновники знают, тем меньше будут мешать. Это я понимаю.

Он повернулся к нам.

— Но делать этот ваш пенициллин вы будете сами. Я к этому отношения иметь не хочу. Ни к изготовлению, ни к хранению. Моя аптека, это аптека. В ней хранятся лекарства, признанные фармакопеей. Плесени в этом списке нет.

— Договорились, — сказал Беликов.

— И еще одно. Если кто-нибудь из чиновников Медицинского департамента или фармакопейного комитета спросит меня, применяется ли в лечебнице нефармакопейное средство, я промолчать не смогу. Лгать я не буду. Это мой принцип.

— Справедливо, — кивнул Беликов. — Мы не просим вас лгать. Мы просим не рассказывать о том, о чем вас не спрашивают.

Зайцев посмотрел на Беликова долгим взглядом. Потом на меня. Потом на Веденского.

— Хорошо, — сказал он. И вернулся к своей ступке.

Мы вышли. В коридоре Веденский тихо сказал:

— Мог бы и проще согласиться.

— Мог бы, — ответил Беликов. — Но тогда бы это был не Зайцев.

К вечеру в ординаторскую постучал сторож.

— Вадим Александрович, к вам мальчишка. Записку принес.

Знакомый веснушчатый паренек. Конверт. Почерк Ады.

Неужели еще один литературный вечер? Что-то я устал от поэзии Бальмонта. Хотя нет, Бальмонта мы уже прошли. Может, теперь Брюсов? Или Мережковский? Кого еще она не успела мне показать? Как у них с вредными привычками?

Я вскрыл записку.

«Дорогой В. А. Приходите сегодня вечером. Просто так. Мне хочется вас видеть. Ваша А.»

Ни стихов, ни вечеров, ни поэтов. Просто так.

Ну хорошо. Просто так. Что бы это ни значило.

Рабочий день закончился. Я переоделся, причесался. На извозчике доехал до Потемкинской. Знакомый дом, пять этажей, запущенный подъезд, шатающиеся перила. Четвертый этаж, налево.

Позвонил.

Ада открыла не сразу. Ждал с полминуты. Потом дверь отворилась.

В квартире было темно. Ни одной лампы. Зато на пианино горели свечи, на подоконнике горели свечи, на столе горели свечи. Штук десять, не меньше. Огоньки отражались в стеклах окна, в лаковой крышке пианино, в бутылках из-под вина, которые служили подсвечниками. Комната выглядела совсем иначе, чем обычно. Мягче. Теплее.

Ада стояла в дверях. На ней был шелковый халат, темно-бордовый, с широкими рукавами. Волосы распущены, падали на плечи. Лицо без пудры, без румян. Темные глаза, тонкие брови.

— Здравствуй, — сказала она.

— Здравствуй.

Она отступила, пропуская меня внутрь. Закрыла дверь. Повернулась.

Смотрела на меня. Молча. Секунду, две, три.

Потом халат соскользнул с ее плеч на пол. Шелк упал бесшумно, мягкой волной. Под халатом ничего не было.

Свечи горели. Тени играли на стенах, на потолке с осыпавшейся лепниной, на стопках книг у стены.

Глава 24

…Утром, когда я заканчивал обход, во двор вбежал веснушчатый паренек. Тот самый, что обычно носил записки с Потемкинской. Он дождался меня, сунул в руку конверт, получил две копейки и тут же убежал.

Конверт оказался толще привычного.

Записки Ады всегда были короткие. Несколько строк. А тут целый лист, сложенный вчетверо и исписанный ее быстрым почерком, в котором буквы заваливались, будто все время куда-то спешили.