Петербургский врач 4 (СИ), стр. 63

Увлечение мистикой и оккультизмом

Конец XIX — начало XX века в России — это эпоха повального увлечения спиритизмом, и Бальмонт был в самом центре этого течения. Мистика для него была не просто модой, а способом познания мира.

Культ Солнца и древние религии: Бальмонт серьезно изучал языческие культы. Он был буквально одержим египетской магией, мистикой индуизма и кровавыми культами ацтеков и майя. Свой сборник «Будем как солнце» он выстраивал почти как религиозное откровение.Колдовство и заговоры: Поэт всерьез интересовался славянским чернокнижием, хлыстовскими радениями и шаманизмом. Он собирал древние заклинания и заговоры (что нашло отражение в его сборнике «Жар-птица. Свирель славянина») и искренне верил в магическую, физическую силу произнесенного слова. Он считал себя магом-теургом, способным заклинать стихии.Спиритизм и теософия: Бальмонт участвовал в спиритических сеансах, модных в петербургских салонах, водил знакомство с известными мистиками того времени и читал труды Елены Блаватской. Он утверждал, что видит ауры людей и может общаться с духами других эпох.Жизнь как ритуал: Даже свои многочисленные любовные связи он облекал в мистическую форму, считая каждую женщину воплощением определенной космической стихии или древней богини, требующей поклонения (и часто — совместного падения в бездну порока).

В богемной тусовке начала 1900-х годов этот коктейль из гениальности, беспробудного пьянства, диких выходок и веры в собственную магическую избранность делал Бальмонта одновременно фигурой притягательной и откровенно опасной для окружающих.

Глава 23

Дом Татаринова встретил меня уже знакомым подъездом. Медные ручки, слегка побитая лестница.

Татаринов открыл сам. Халат, домашние туфли. Рука забинтована. Выглядел он бодро.

— Вадим Александрович, входите. Чай готов, причем на этот раз настоящий, не та бурда, которой я вас потчевал в прошлый раз.

— Настоящий, значит?

— Клянусь честью. Китайский, из магазина Перлова. Специально ездил.

Я прошел в кабинет. Все на прежних местах: письменный стол, заваленный бумагами, два кресла, фотография молодого Татаринова на стене. Стакан в подстаканнике уже стоял на столе, рядом второй, пустой, для меня.

— Давайте сначала руку, — сказал я.

— Рука подождет. Садитесь.

Он налил мне чаю. Сел напротив. Помолчал, помешивая ложечкой. Ложечка звякала о стекло. Татаринов не торопился. Какого черта он так делал, не знаю.

— Дмитрий Алексеевич, не мучьте. Что узнали?

Татаринов отпил чаю. Поставил стакан.

— Узнал. Навел справки, как обещал. Через своего человека в канцелярии градоначальства.

Он потер переносицу здоровой рукой.

— Ваше прошение на месте. Его зарегистрировали, присвоили номер, передали в отдел, который занимается такого рода вопросами. Бумага не потерялась, что уже само по себе чудо для этой конторы. Шучу, но не очень.

— Но?

— Но, — Татаринов кивнул. — Решение, скорее всего, будет отрицательным.

Я молчал. Чай в стакане стоял нетронутый. Солнце из окна падало на стол косой полосой, высвечивая пыль на бумагах.

— Объясните, — сказал я.

— Тут несколько причин. Во-первых, срок. Прошение подано, по их меркам, совсем недавно. Статус неблагонадежности присвоен вам два месяца назад. Для канцелярии это вчера. Они привыкли работать с делами, которые тянутся годами. Когда человек приходит через два месяца и просит снять ограничение, а чиновник думает: а чего он торопится? Торопится, значит, есть что скрывать. Логика идиотская, но у них она именно такая.

Татаринов встал, подошел к окну. Постоял спиной ко мне.

— Во-вторых, поручители. Вы приложили отзывы врачей. Беликов, Веденский, Лебедев, Кулагин. Как я понимаю, это все врачи вашей лечебницы. Все подписали.

— Да. И что?

— Вадим Александрович, поймите одну простую вещь. Для чиновника, который будет рассматривать ваше дело, врачи городской лечебницы не являются авторитетными поручителями. Врачи, по мнению этих людей, сами на подозрении. Медики критикуют власть, пишут статьи, выступают на собраниях, требуют реформ. В глазах охранного отделения половина врачебного сословия, извините, ходит под наблюдением.

Он повернулся.

— Вам нужен был бы поручитель другого калибра. Чиновник высокого ранга. Генерал. Кто-нибудь из тех, чье слово для канцелярии весит. Рахманов мог бы подойти, но он, насколько я понимаю, теперь совсем не у дел.

— Не у дел, — подтвердил я.

— Вот. А врачи, при всем к ним уважении, для градоначальника не те люди, которые могут поручиться за чью-то политическую благонадежность. Они сами с властью на ножах. Понимаете?

Татаринов вернулся в кресло.

— Мне человек из канцелярии сказал прямо: шансы невысокие. Прошение, вероятно, вернут с отказом, без подробного объяснения. Стандартная формулировка: оснований для пересмотра не усматривается. И все. Или вообще что-то вроде «ничего не знаем». Имеют право.

Пауза. За окном проехала коляска. Колеса простучали по булыжнику и стихли.

— И что же делать? — спросил я.

Голос прозвучал глуше, чем я рассчитывал. Ну и ладно. Перед Татариновым можно не притворяться.

— Не терять оптимизма, — сказал Татаринов.

Я посмотрел на него. Он не шутил.

— Вадим Александрович, послушайте. Я понимаю, что вы хотите быстро. Все хотят быстро. Но быстро в этом городе не бывает. Прошение отклонят, ну и что? Вы подадите снова. Через полгода. Через год. Обстоятельства меняются. Может, к тому времени у вас появится другой поручитель. Может, кто-то из высоких чинов обратит внимание на ваши изобретения. Вы ведь не стоите на месте.

— Нет, не стою.

— Ну вот. Рано или поздно все наладится. Я в этом уверен. Вещи, которые вы делаете, слишком заметны, чтобы оставаться без внимания. Кто-нибудь рано или поздно скажет: а зачем мы мешаем этому человеку?

— Или скажут: а зачем мы терпим неблагонадежного, который лезет не в свое дело.

Татаринов усмехнулся.

— Тоже вариант. Но, Вадим Александрович, у вас есть одно преимущество. Вы полезный. Полезных людей дольше терпят. Это закон природы. Даже чиновничьей.

Он допил чай и поставил стакан.

— Давайте вашу руку, — сказал я.

Я осмотрел рану. Заживала она превосходно. Рубец формировался тонкий, аккуратный. Воспаления не было и в помине. Я промыл, нанес тонкий слой мази, перевязал.

— Еще день, и повязка не нужна.

— Чудо-мазь, — Татаринов пошевелил пальцами. — Надо бы вашему провизору орден дать.

— Провизор тут ни при чем.

— Тогда вам.

Мы попрощались. Татаринов проводил меня до двери, пожал левую руку.

— Не раскисайте, — сказал он негромко. — Приходите в любое время. Всегда рад.

На улице я поймал извозчика.

— На Тверскую.

Коляска тронулась. Ветер задувал сбоку, холодный, с Невы. Октябрь перевалил за середину и катился к ноябрю.

Отказ. Ожидаемый, если честно! Но все равно… когда ждешь удара, это не значит, что не больно.

Ладно. Хватит. Работать.

В лечебнице я нашел Беликова в его кабинете. Он сидел за столом и что-то писал. Поднял голову.

— Ну?

Я сел напротив и рассказал. Прошение не потеряно, решение будет отрицательным. Срок слишком малый, поручители не те. Врачи сами под подозрением у чиновников. Будьте, пожалуйста, аккуратней.

Беликов слушал, не перебивая. Когда я закончил, снял очки.

— Предсказуемо, — сказал он. — Хотя попробовать стоило.

— Мой знакомый говорит, что нужен поручитель другого уровня. Генерал, высокопоставленный чиновник.

— Понятно. Что еще он сказал?

— Что рано или поздно все наладится.

Беликов хмыкнул.

— Рано или поздно. Хорошая формула. Утешительная и ни к чему не обязывающая.

Он надел очки и посмотрел на меня.