Петербургский врач 4 (СИ), стр. 59

Но погодите содрогаться, читатель, главная загадка впереди! Ужасающая тварь также найдена мертвой — неизвестный хладнокровно всадил в нее револьверную пулю. Вот только самого оружия в особняке как не бывало! Кто этот невидимый меткий стрелок, испарившийся словно ночной призрак? И отчего накануне рокового вечера барон спешно выпроводил всю прислугу, категорически пожелав остаться в полном одиночестве?

Столичные сплетники уже вовсю шепчутся: а нет ли здесь политической подоплеки? По городу поползли упорные слухи, что покойный барон водил весьма опасные знакомства и тайком якшался с революционными кружками! Что скрывают стены особняка — нелепый рок, изощренную расправу с помощью азиатского гада или заметание следов? Столичная полиция сбилась с ног, а мы продолжаем следить за распутыванием этого змеиного клубка!'

Я прочитал, не торопясь. Аккуратно положил газету обратно на стол.

— Бывает же, — сказал я.

Кулагин покачал головой.

— Представляете? Кобру держал. Живую. У себя в доме.

— Есть люди, которым обычные собаки и кошки кажутся слишком скучными.

— Нет, ну кобру! Это же верная смерть. Укусит, и все, никакой профессор не спасет.

— Не спасет, — согласился я. — Против яда королевской кобры противоядия не существует. Я, во всяком случае, не слышал о таком.

В ординаторскую заглянул Веденский. Увидел газету.

— Что там?

Кулагин коротко пересказал. Веденский выслушал, скривился.

— Какой-то декадентский конец. Барон, кобра, пустой дом. Прямо Оскар Уайльд. А кто стрелял-то?

— Наверное, кто-то из слуг, — ответил Кулагин.

— А может, и не из слуг, — Веденский пожал плечами. — Какая, впрочем, разница. Человек, который держит дома кобру, рано или поздно от нее и умрет. Элементарная логика.

Он потерял к теме интерес и начал рассказывать о пациентке из третьей палаты, у которой подозревал аппендицит. Разговор перешел к клинической картине, потом к проведению операции. Беликов сказал, что будет оперировать сам.

Я сидел, пил чай и молчал. Никто ни о чем не догадывался. Да и с чего бы, в самом деле? Какое отношение я могу иметь к мертвому барону и его кобре?

Ближе к полудню в ординаторскую постучал сторож Прохор.

— Вадим Александрович, к вам мальчишка. Записку принес.

Я вышел в коридор. У двери стоял знакомый посыльный, веснушчатый паренек, которого Ада уже присылала раньше.

— От барышни, — он, хитро улыбаясь, протянул конверт.

Я дал ему две копейки (стандартная оплата) и вскрыл записку.

«Дорогой Вадим Александрович. Завтра в восемь вечера мы приглашены к Бальмонту. Он читает новые стихи у себя на квартире, будет человек десять, не больше. Не вздумайте отказываться. Ваша А. З.»

Бальмонт. Ну, почему бы и нет. Блока я уже слышал, Волошина тоже. Можно послушать и Бальмонта. Ада методично знакомила меня со всем поэтическим Петербургом, как будто составляла каталог. Впрочем, интересно. И хорошо, что будет мало людей. Чем меньше народу — тем спокойнее.

Записку я убрал в карман и вернулся к работе. Остаток дня прошел в обычных заботах: перевязки, назначения, долгий спор с провизором Зайцевым о дозировке салицилового натра для ревматического пациента. Зайцев стоял на своих тридцати гранах на прием, я настаивал на сорока пяти. Кивал, соглашался с моими доводами, но опять заводил свое: тридцать гран — проверенная доза, в фармакопее так написано, а все, что сверху, — на ответственности назначающего врача. Я ему объяснял, что при весе пациента в шесть пудов тридцать гран — как мертвому припарка. Сошлись на сорока. Зайцев записал назначение в журнал своим аккуратным почерком и посмотрел на меня поверх очков, давая понять, что разговор окончен. Упрямый человек. Но грамотный. Чувствую, этот спор у нас будет не последний.

Вечером я поехал к Татаринову. Перевязка. Рана на руке заживала отлично. Края сошлись, гной ушел, воспаление спало полностью. Пенициллиновая мазь и здесь сработала безукоризненно. Я снял старую повязку, промыл рану, намазал своей мазью и наложил свежую.

Татаринов сидел за своим столом, вытянув забинтованную руку, и наблюдал за моей работой.

— Через три дня повязку можно будет снять, — сказал я, завязывая бинт. — Рубец останется небольшой.

— Чудо-мазь, — Татаринов повертел рукой, сжал и разжал пальцы. — Откуда вы ее только взяли.

Затем он замолчал, глядя на свою забинтованную руку.

— Дмитрий Алексеевич, — начал я. — Хотел вас попросить об одном деле.

— Слушаю.

— Я неделю назад подал прошение. На имя градоначальника. О снятии с меня статуса неблагонадежного.

Татаринов поднял брови.

— На имя Трепова? Серьезно?

— А к кому еще обращаться? К прошению я приложил отзывы от всех врачей лечебницы.

Татаринов побарабанил пальцами здоровой руки по столу. Задумался.

— Отзывы, это хорошо. Но вы понимаете, как работает канцелярия градоначальника? Туда каждый день приходят горы бумаг. Прошения, жалобы, доносы. Половину не читают вовсе. Четверть теряют. Оставшуюся четверть передают по инстанциям, где она лежит месяцами.

— Я это понимаю.

— Но, — он поднял палец, — я могу попробовать узнать. Повлиять на решение я не в состоянии, это не мой уровень. Но узнать, каким может быть результат… это я, пожалуй, попробую.

— Буду вам очень признателен.

— Бросьте. Это меньшее, что я могу для вас сделать. Вы мне, возможно, руку спасли. А то и весь организм… к которому я очень привязан.

Он усмехнулся и встал из-за стола. Прошелся по комнате, остановился у окна. За стеклом была темная улица, мокрые крыши, далекий отсвет фонаря на углу.

— Дайте мне несколько дней. Я наведу справки и сообщу. Если повезет, даже завтра.

— Я буду ждать.

— Ну вот и славно.

Мы попрощались. Татаринов проводил меня до двери, пожал руку,

На улице было темно и сыро. Октябрьский ветер гнал по мостовой палые листья и обрывки газет. Я поднял воротник и зашагал домой

У входа я столкнулся с Николаем. Тот стоял на площадке в накинутой на плечи шинели и курил.

— Поздно ходишь, — сказал он, затягиваясь.

— Работа такая!

— А-а.

Николай выпустил дым и посмотрел на меня.

— Не слышал — какого-то графа иль барона его змея насмерть закусала? Все только об этом и говорят.

— Да, читал в газете.

— Чудны дела, — Николай покачал головой. — Кобру дома держать. Это ж каким дураком надо быть.

— Это точно, — сказал я и пошел к себе.

Глава 22

Я разложил на столе бумаги Нелидова. Плотные, дорогие листы, исписанные летящим, нервным почерком покойного барона. В глубине души я надеялся увидеть здесь списки боевиков, схемы закладок динамита, счета на закупку браунингов и прочее.

Вместо этого на меня смотрела банальнейшая, навязшая в зубах студенческая графомания.

«Государственный левиафан должен быть разрушен до основания, — вещал барон с первой страницы. — Только очистительное пламя тотального разрушения способно смыть вековую грязь монархии. Кровь сатрапов — это святая вода новой эры, эры истинной Свободы и безвластия…»

Я поморщился и перелистнул страницу, надеясь найти хоть крупицу конкретики. Тщетно. Дальше шел пространный пассаж о том, что границы империй — это цепи на теле человечества, и что истинный аристократ духа обязан эти цепи разорвать во имя абсолютной свободы.

Это была обычная революционная жвачка, замешанная на идеях Бакунина и декадентской скуке. Человек с огромным состоянием и личным зимним садом всерьез рассуждал о том, как красиво будет топить государство в крови, просто потому, что ему приелось шампанское и наскучил балет. Смерть от экзотической змеи была вполне в духе этой театральной, оторванной от реальности жизни.