Петербургский врач 4 (СИ), стр. 60

Передавать это Татаринову или нести в Сыскную полицию не было никакого смысла. Ни имен, ни явок, ни адресов. Одна лишь философская муть.

…Ада ждала у подъезда, кутаясь в тонкую шаль поверх темного платья. Вечер выдался прохладный, но она, как обычно, оделась не по погоде, а по настроению. Увидев пролетку, она подобрала подол и впрыгнула на подножку раньше, чем извозчик успел натянуть вожжи.

— Бальмонт, — сказала она с благоговением в голосе.

— Бальмонт, — подтвердил я.

Извозчик тронул. Ада пристроилась рядом и принялась рассказывать: Бальмонт только что вернулся из Парижа, привез цикл о Египте, стихи невероятной силы. И еще что-то там про ритмику, аллитерации и прочее, а чем разбирался не очень (то есть не разбирался вообще).

— Он гений, Вадим Александрович. Настоящий. Не как эти, которые сами себя назначили.

— Много будет народу?

— Нет. Человек десять. Может, пятнадцать. Бальмонт толпу не очень любит. Он обещал читать из нового, неопубликованного.

Квартира Бальмонта располагалась на третьем этаже доходного дома неподалеку от Литейного. Парадная лестница была хорошая, с чугунными перилами, но ступени стерты. На площадке между вторым и третьим этажами стоял извозчичий фонарь, видимо, кто-то из гостей забыл.

А дальше все пошло не так, как планировалось.

Дверь квартиры была распахнута настежь. На лестнице, прижавшись к стене, стояла дама в шляпке. Лицо бледное, пальцы комкают перчатку. Мимо нас протиснулся бородатый господин в расстегнутом пальто, он торопился вниз и на ходу бормотал что-то про сумасшедший дом. Следом выскочил молодой человек в пенсне, без шляпы.

— Что случилось? — спросила Ада.

Молодой человек обернулся, поправил пенсне и выдохнул:

— Бальмонт. Буйствует.

Из квартиры донесся грохот, потом звон стекла, потом крик. Просто крик, долгий и хриплый, от которого дама в шляпке вздрогнула и попятилась.

Ада схватила меня за рукав.

— Вадим…

— Подожди здесь

Прихожая была тесная и темная. На полу лужа чего-то красного, я в первую секунду принял ее за кровь, но это оказалось вино. Опрокинутая бутылка лежала у порожка, рядом осколки рюмки или стакана. На вешалке скрючилось чье-то забытое пальто. Из гостиной доносился топот и мужской голос, перешедший на визг.

В гостиной стояла полутьма. Две свечи на рояле, третья на подоконнике, оплывшая до огарка. Стулья опрокинуты, ковер сбит в кучу. На столе среди тарелок с закуской громоздились бутылки, большинство пустые.

Бальмонт метался от стены к стене.

Он был без сюртука, в одной сорочке с разорванным воротом. Рыжеватые волосы слиплись от пота и торчали в стороны. Руки выставлены перед собой, пальцы растопырены, и он отмахивался ими от чего-то, чего в комнате не было.

— Вижу! — кричал он. — Вижу их! Разверзлась Бездна!

Голос сорван, хриплый. Он споткнулся о ножку опрокинутого стула, но устоял. Глаза открыты так широко, что белки видны целиком. Зрачки расплылись на всю радужку.

— Они ползут! Со всех щелей!

Он отпрыгнул от стены и ударил кулаком по воздуху. Промахнулся, поскольку противника не существовало. Бальмонт повернулся ко мне, но не увидел. Он смотрел сквозь меня на что-то, что разворачивалось у него за спиной, в углу, среди теней.

— Конец! Труба Архангела! Земля налетит на небесную ось!

От кого-то я это уже слышал. Даже знаю, от кого. От нашего слесаря Тимофея.

Диагноз один.

Лицо поэта блестело от пота. На шее вздулись жилы, пульс бился в височной артерии так, что я видел его с трех шагов. Классический алкогольный делирий с галлюцинаторным компонентом. Зрительные галлюцинации устрашающего характера, психомоторное возбуждение, дезориентация, вегетативная буря. Если бы не стихи про Архангела, можно было подумать, что передо мной снова господин слесарь.

В дверном проеме появилась чья-то голова. Молодой человек, совсем юный, с пухлыми щеками и испуганными глазами. Он не убежал. Все остальные убежали, а этот стоял.

— Давно это началось? — спросил я.

— С-с час назад. Может, больше. Он вдруг вскочил и начал кричать про демонов.

— Он часто так?

Молодой человек сглотнул.

— Он… много пьет. Это все знают. Но такого я не видел.

Бальмонт тем временем забрался на диван и стоял на подушках, прижавшись спиной к стене. Он скреб ногтями обои и бормотал что-то неразборчивое. Потом вдруг подпрыгнул и с воплем метнулся к окну. Я перехватил его за плечи и оттащил. Он забился в моих руках, я его еле удержал. Так-то он сильным не выглядел, но в этом состоянии от человека можно ждать много неожиданного.

— Пустите! Они в окне!

— Константин Дмитриевич, — сказал я ему в ухо. — Я врач. Сядьте.

Увещевать бесполезно. Мозг Бальмонта сейчас не обрабатывал внешние сигналы. Он находился в собственном аду, населенном тварями, которых мог видеть только он. Единственный способ вытащить его оттуда, это химия.

Молодой человек стоял и смотрел на меня испуганными глазами.

— Как вас зовут?

— П-петр. Петр Семенович.

— Петр Семенович, вы знаете, где ближайшая дежурная аптека?

Он подумал. Кивнул.

— На Литейном их полно. Минут десять пешком.

— Бегом будет пять. Мне нужен шприц для подкожных инъекций и солянокислый апоморфин. Одна десятая грана. Скажете провизору, что назначение от врача при остром алкогольном психозе.

Петр Семенович убежал. Ноги застучали по лестнице. Быстро. Молодец.

Бальмонт упал на колени посреди комнаты и раскачивался, обхватив голову руками. Бормотание стало тише, но не прекратилось. Он разговаривал с кем-то, кого я не видел.

— Не трогай. Не трогай меня. Уйди. Уйди в свою тьму.

Голос жалобный. Минуту назад он кричал и крушил мебель, теперь скулил. Типичная картина: возбуждение волнами, между ними провалы, когда больной обессиливает, но галлюцинации не отпускают.

Из коридора послышались шаги. В дверях появилась Ада. Конечно. Я же сказал ей стоять на лестнице.

— Боже мой, — выдохнула она.

— Я просил вас ждать.

— Вадим Александрович, что с ним?

— Грубо говоря, белая горячка.

Она прижала ладонь ко рту.

Бальмонт не обратил на нее внимания. Он сидел на полу, покачивался и бормотал, закрыв глаза. По виску текла струйка пота.

— Помочь можно?

— Можно. Отойдите в коридор и не входите. Здесь будет неприятно.

Она хотела что-то сказать, передумала, кивнула и вышла.

Минуты тянулись медленно. Бальмонт то затихал, то вскакивал и начинал метаться заново. Один раз он схватил со стола бутылку и попытался ее выпить, но бутылка оказалась пустой. Он швырнул ее в стену, та разбилась. Другой раз он полез под рояль и принялся отбиваться оттуда ногами. Под рояль я за ним не полез. Решил подождать.

Через одиннадцать минут по моим часам вернулся Петр Семенович. Запыхавшийся, красный, с каплями пота на лбу. В руках бумажный сверток.

— Провизор… провизор не хотел давать. Но я сказал, что пациент буйный.

Я развернул сверток. Стеклянный шприц в картонной коробочке, игла в бумажном конвертике, пузырек с апоморфином. Все верно. Одна десятая грана, раствор для подкожного введения.

— Помогите мне его удержать.

Бальмонт к тому моменту сидел в углу и царапал паркет, выковыривая что-то невидимое из щелей. Мы подошли сзади. Петр Семенович нерешительно тронул поэта за плечо. Бальмонт дернулся, вскочил и замахнулся. Петр поймал его за руку, я за вторую. Поэт забился. Сила у него была нечеловеческая для его телосложения

— Держите крепче!

Петр прижал Бальмонта к стене, навалившись всем телом. Тот извивался и хрипел. Хорошо, что студент оказался крупным парнем (хотя и рыхловатым). Одной рукой я задрал мокрый рукав сорочки, другой набрал раствор в шприц. Вена мне была не нужна. Подкожно, в дельтовидную мышцу. Воткнул иглу и медленно надавил на поршень.

Бальмонт даже не заметил укола. Он продолжал биться и кричать про демонов, про черных ангелов, про кровь, льющуюся с небес. Сорочка на нем треснула по шву.