Петербургский врач 4 (СИ), стр. 52

В лечебнице было спокойно. Утренний обход закончился, ординаторы разошлись по своим делам. Я успел проверить повязки у двоих пациентов и перевязочную заглянул Трофимов.

— Вадим Александрович, вас к телефону.

Я поднял голову.

— Меня⁈

— Вас. Звонят откуда-то.

Это было очень странно. Я побежал в ординаторскую.

— Дмитриев слушает.

— Вадим Александрович! — раздался знакомый голос с легкой насмешливой интонацией. — Не узнаете?

Я узнал сразу. Татаринов. Только у него подобные интонации. С ума сойти.

— Дмитрий Алексеевич?

— Он самый. Ну, как вы? Живы-здоровы?

— Вполне, благодарю! Вы-то как?

Татаринов засмеялся на том конце провода, но смех вышел какой-то невеселый.

— А вот у меня, представьте, не все замечательно. Совершенно дурацкая история. Вскрывал конверт, пакет один казенный. Бумага плотная, я ножом, и нож соскочил. Полоснул по руке, ерунда, но ерунда эта возьми и воспались. Третий день красное, горячее, сукровица. Наш ведомственный лекарь прописал примочки с карболкой, толку ноль.

— Дмитрий Алексеевич, — сказал я, — вы хотите, чтобы я посмотрел?

— Именно. Я слышал, вы по таким вещам теперь специалист. У вас какое-то, говорят, чудодейственное лекарство имеется. Не знаю, что это и из чего, но мне сейчас все равно. Приедете?

— Конечно, приеду. Адрес?

— Кирочная, двадцать шесть, квартира четырнадцать. Второй этаж. Я дома, никуда не денусь.

— Через час буду.

Я повесил трубку. Татаринов. Надворный советник, чиновник сыскной полиции. Человек, который помог мне посадить Извекова. Человек, который мог бы помочь еще. Человек, которому я мог бы рассказать…

Нет. Рано.

Беликова я нашел во дворе, он о чем-то разговаривал с истопником.

— Александр Павлович, мне нужно отлучиться на пару часов. Знакомый просит посмотреть руку, там нагноение.

Беликов пожал плечами.

— Езжайте.

Из лаборатории я взял баночку пенициллиновой мази, чистые бинты, зажим, пинцет, корнцанг, склянку со спиртом, перекись водорода. Сложил в саквояж и вышел на улицу.

Кирочная улица была недалеко. Коляска нашлась быстро. Я назвал адрес и откинулся на сиденье.

Дом двадцать шесть оказался четырехэтажным, приличного вида зданием. Не роскошным, но и не захудалым. Чистый подъезд, медные ручки на дверях, ковровая дорожка на лестнице. Квартира чиновника средней руки. Далеко не бедность, но и не генеральский размах.

Я позвонил. Открыл сам Татаринов, в домашнем халате поверх рубашки. Правая рука была обмотана бинтом.

— Проходите, проходите, — он посторонился, пропуская меня в прихожую. — Прямо в кабинет.

Квартира небольшая, но обставленная со вкусом. Три комнаты, кабинет, кухня. В кабинете книжный шкаф, письменный стол, заваленный бумагами, и два кресла. На стене фотография в рамке: совсем молодой Татаринов в парадном мундире. На столе стакан остывшего чая и тарелка с надкусанным бутербродом.

— Живу один, — сказал Татаринов, перехватив мой взгляд. — Некогда семью заводить. Весь в работе, сами знаете. Да и какая жена станет терпеть, когда муж в три часа ночи срывается на задержание со стрельбой?

Он сел в кресло и протянул руку. Я размотал бинт.

Порез был у основания большого пальца. Пара сантиметров длиной. Сам по себе неглубокий, но края раны были воспалены, красные, припухшие. В центре скопился мутный экссудат. Кожа вокруг горячая на ощупь.

— Когда порезались?

— Три дня назад. Первые два вообще не обращал внимания, потом стало дергать.

— Как лечили?

— Примочки с карболкой с позавчерашнего дня. Толку, как я уже сказал, никакого.

Типичная картина. Инфицированная рана. Карболка на поверхности уже бесполезна, инфекция ушла в ткани.

— Дмитрий Алексеевич, мне нужно почистить рану. Будет неприятно.

— Валяйте. Я не из нежных.

Я разложил инструменты на чистой салфетке. Протер руки спиртом. Взял пинцет и осторожно раскрыл края раны.

Татаринов дернулся, но промолчал. Только сжал челюсть.

Экссудат оказался гуще, чем выглядел снаружи. Гнойный карман формировался у основания большого пальца. Я взял зажим, аккуратно расширил рану и выпустил содержимое на марлю. Промыл.

— Так, — сказал Татаринов сквозь зубы. — Это то самое «неприятно»?

— Да. Дальше будет легче.

Я промокнул рану насухо, взял баночку с мазью, набрал на деревянный шпатель и заложил в полость.

— Что это?

— Мазь. Собственного изготовления. Действующее вещество из плесени, если хотите знать правду, как она есть. Многим уже помогло, не волнуйтесь.

Татаринов посмотрел на меня с непонятным выражением лица.

— Из плесени, — повторил он. — Вадим Александрович, вы это серьезно?

— Совершенно серьезно. Через несколько дней сами увидите. Я перевяжу, и вы оставите повязку до моего следующего визита. Не мочить, не снимать.

— А если хуже станет?

— Если хуже, звоните в лечебницу. Но хуже не станет.

Я наложил чистую повязку, плотно забинтовал. Татаринов подвигал пальцами.

— А на что это действует? Ваша плесень?

— Убивает бактерии, которые вызывают нагноение. Стрептококки, стафилококки. Она их подавляет.

— Плесень подавляет бактерии, — Татаринов покачал головой. — Да уж. Хорошо, что я не медик. Как подумаешь о том, что внутри нас, страшно становится!

Он встал и прошел к буфету.

— Чаю? Или чего покрепче?

— Чаю, если можно.

Татаринов возился с чайником, действуя одной рукой.

— Вы ведь по-прежнему в той лечебнице на Тверской? — спросил он, не оборачиваясь. Будто забыл, куда звонил.

— По-прежнему.

— Палатный надзиратель?

— Официально, да.

Он хмыкнул.

— А неофициально лечите людей и делаете непонятные мази. И все это без диплома.

— Без диплома.

Татаринов принес два стакана в подстаканниках, поставил на стол, сел напротив.

— Циркуляр до сих пор на вас висит?

— Да, увы.

Татаринов отпил чаю и поморщился, то ли от горечи чая, то ли от боли в руке.

— Дмитрий Алексеевич, — сказал я, — вы по-прежнему в сыскной?

— По-прежнему. Куда ж я оттуда!

Он усмехнулся.

— А что, есть что-нибудь для меня?

Вопрос был задан легко, полушутя. Но глаза у Татаринова не шутили. Профессиональная привычка, наверное. Он всегда слушал чуть внимательнее, чем казалось.

Может, рассказать ему про Николая? Про записку, про барона Михаила Нелидова, который спонсирует террористов. Про ключи от зимнего сада, которые я выкопал из-под вяза в Таврическом саду и которые лежат у меня дома.

Нет.

Если рассказать, Татаринов обязан будет действовать. Служебный долг. А если он начнет действовать, то будет всем очень плохо, и мне в том числе. Станет известно, что я тайно лечил сына влиятельного человека, не сообщил о криминальном пациенте. По сути я укрывал участника террористического акта.

И тогда Татаринов окажется в положении, когда ему придется выбирать между законом и тем, кто только что перевязал ему руку.

— Нет, Дмитрий Алексеевич. Ничего особенного. Лечу, изобретаю. Скучная жизнь.

Татаринов посмотрел на меня насмешливым взглядом. Потом кивнул.

— Ну и славно.

Мы допили чай. Я дал ему инструкции: не мочить, не снимать повязку, не пытаться сгибать пальцы. Завтра я приеду снова. Если поднимется температура, немедленно звонить.

— Сколько с меня? — спросил Татаринов в прихожей.

— Дмитрий Алексеевич, бросьте.

— Вадим Александрович, я серьезно.

— И я серьезно.

Он помолчал, потом протянул левую руку.

— Спасибо. Заезжайте просто так, если будет время. Чай у меня, правда, скверный, но компания приличная. Это я о себе, если что.

Татаринов засмеялся.

— Договорились.

На улице я поймал извозчика и назвал адрес лечебницы.

Коляска тронулась. Я откинулся на спинку и закрыл глаза. Устал. Утром прошение, канцелярия, делопроизводитель с сургучом, потом Татаринов. И весь день еще впереди.