Петербургский врач 4 (СИ), стр. 53

Извозчик свернул с Кирочной. Я открыл глаза и машинально посмотрел назад.

За нами ехала пролетка. Обычная, ничем не примечательная. Темный верх, один пассажир. Ехала на некотором расстоянии, не приближаясь и не отставая.

Я отвернулся.

Показалось. Наверняка показалось. Литейный проспект, середина дня, десятки экипажей в обе стороны. Любая коляска может ехать тем же маршрутом, просто совпадение.

Я снова обернулся, когда мы еще раз свернули.

Пролетка повернула следом.

Фантазия, сказал я себе. Разыгралась фантазия, и все. Устал, нервы. Канцелярия, сургуч, Татаринов, его рана. Голова забита, вот и мерещится.

Извозчик свернул к Тверской. Я не стал оборачиваться.

Григорий Семенович велел извозчику гнать. Пролетка подскакивала на булыжнике, и он придерживал шляпу рукой. Ехать было недалеко, но каждая минута казалась лишней.

Особняк стоял темный. Прислуга впустила его через боковой вход, как всегда. Слуга провел по коридору второго этажа. В кабинете горели две лампы, шторы задернуты. Михаил сидел за письменным столом и что-то читал. Поднял голову.

— Григорий Семенович. Вы без предупреждения.

— Не терпит, Михаил Аркадьевич.

Михаил отложил бумагу. Движение было неторопливым. Он всегда двигался так, будто времени в запасе у него больше, чем у остальных. Указал на кресло.

— Садитесь. Что случилось?

Григорий Семенович сел, но тут же подался вперед.

— Наши люди вели Дмитриева. Сегодня утром. Он нанял извозчика и поехал к одному дому. — сказал Григорий Семенович. — Он пробыл там больше часа. Вышел один. Сел в пролетку и поехал обратно в лечебницу.

Несколько секунд в кабинете стояла тишина. Потом Михаил медленно закрыл книгу, которая лежала перед ним, и аккуратно отодвинул ее на край стола.

— И к кому он ездил? Почему вас это так встревожило?

— Удалось установить квартиру, в которую он заходил.

— И кто там живет?

— Дмитрий Алексеевич Татаринов. Надворный советник, сыскная полиция. Особые поручения. Один из сильнейших сыщиков города. Ему поручают все самое сложное и деликатное. Говорят, что это он свалил Извекова из медицинского департамента.

Михаил поднялся из-за стола. Подошел к окну, но не отдернул штору, просто встал рядом, заложив руки за спину. Со спины он выглядел совершенно расслабленным. Григорий Семенович знал, что это обманчивое впечатление.

— Вы понимаете, зачем врач ездит к чиновнику сыскной полиции?

Григорий Семенович молчал.

— Дмитриев мог ехать туда только за одним, — сказал Михаил. Голос стал тише, и от этого слова звучали отчетливее. — Рассказать о Николае.

Михаил обошел стол и остановился напротив Григория Семеновича. Посмотрел сверху вниз.

— Татаринов не тот человек, который будет тянуть.

— Что делать? — спросил Григорий Семенович.

Михаил не ответил сразу. Он отошел к книжному шкафу. Провел пальцем по корешкам. Остановился. Постоял так, глядя на книги, но явно не видя их.

— Мне нужно подумать, — сказал он наконец. — Езжайте домой, Григорий Семенович.

Григорий Семенович поднялся. Помедлил у двери.

— Михаил Аркадьевич…

— Езжайте, — повторил Михаил. Он стоял спиной, по-прежнему глядя на корешки книг.

Григорий Семенович вышел. В коридоре было тихо. Слуга проводил его до бокового входа. На улице мелко моросило. Пролетка ждала у ворот.

Глава 19

Утро в лечебнице началось с происшествия.

Носилки внесли в приемный покой двое рабочих, перепачканных сажей. На носилках лежал человек лет тридцати пяти. Лицо у него было темного, сизо-багрового цвета, как перезревшая слива. Шейные вены вздулись, толщиной в палец каждая. Рот открыт, нижняя челюсть ходила вверх-вниз. Человек хватал воздух с тонким свистящим звуком, но грудная клетка поднималась едва заметно, только с левой стороны. Его бегом занесли в операционную.

С правой стороны из грудной стенки, между четвертым и пятым ребром, торчал кусок металла. Латунная трубка, изогнутая под углом, длиной в четверть аршина. Рубаха вокруг нее пропиталась кровью, но крови было немного. Ткань обгорела.

— Лампа взорвалась, — выдохнул один из принесших. — Паяльная. Он лудил котел, и она рванула прямо в руках.

Трофимов уже резал на пострадавшем рубаху ножницами. Мохов стоял рядом, считал пульс.

Правая половина грудной клетки не двигалась вообще. Левая едва шевелилась. При каждом судорожном вдохе межреберные промежутки втягивались внутрь. Трахея на шее была смещена влево, это видно невооруженным глазом.

Я положил пальцы на кожу над правой ключицей и слегка надавил. Под подушечками отчетливо хрустнуло. Крепитация. Воздух выдавило под кожу.

Лебедев влетел через минуту, на ходу закатывая рукава. За ним все остальные врачи во главе с Беликовым.

— Что тут?

— Проникающее ранение грудной клетки, — сказал Мохов. — Инородное тело. Пульс сто тридцать, нитевидный.

Лебедев наклонился над больным. Пощупал шею, посмотрел на металл, торчащий из груди.

— Кулагин! Хлороформ готовьте. Трофимов, инструменты наверх. Будем расширять доступ и доставать эту дрянь.

Лебедев действовал правильно. Для хирурга девятьсот четвертого года это был единственный логичный план: наркоз, расширение раны, при необходимости резекция ребра, извлечение инородного тела, ушивание. Классическая последовательность.

Только пациент не доживет до наркоза.

Трубка горелки вошла наискосок, пробила межреберные мышцы и застряла, согнувшись дугой. Край металла был рваный, с зазубринами. А вокруг него мышечный лоскут, разорванный по ходу волокон, свисал как клапан.

На вдохе отрицательное давление в грудной клетке отгибало мышечный лоскут от латунной трубки. Щель открывалась, и воздух снаружи засасывался в плевральную полость. На выдохе давление внутри росло, лоскут прижимался к металлу, и воздух запирался. Назад ему хода не было. Односторонний ток. Каждый вдох накачивал в грудную клетку порцию воздуха, которая уже не могла выйти.

Правое легкое сплющено. Средостение сдвинуто влево. Воздух под давлением пережал полую вену. Сердцу нечем наполняться. Обструктивный шок.

Человек задыхался не потому, что ему проткнули грудь. Он задыхался потому, что его собственная грудная клетка превратилась в компрессор, работающий на самоуничтожение.

— Подождите, — сказал я.

Лебедев обернулся.

— Чего ждать?

— Он не доживет до наркоза. Посмотрите на шею. Трахея ушла влево на два пальца. Вены стоят как канаты. Это не просто гемоторакс и не просто пневмоторакс. Это клапанный. Напряженный. Давление в плевральной полости растет с каждым вдохом. Осколок работает как впускной клапан. Воздух входит, но не выходит.

Лебедев посмотрел на меня. Потом на больного. Потом снова на меня.

— Вы уверены?

— Посмотрите сами. Вот латунь, вот лоскут мышцы. Вдох, лоскут отходит, воздух внутрь. Выдох, лоскут прижимается к металлу. Как поршень в насосе.

— Пульс сто сорок. Почти не прощупывается, — сказал Мохов.

— Воздух пережал полую вену, — сказал я. — Венозный возврат к сердцу нарушен. Сердце бьется вхолостую. Если мы сейчас начнем расширять рану и доставать осколок, он умрет на столе от шока. Давление нужно сбросить. Немедленно. Сначала декомпрессия, потом хирургия.

— Как?

— Троакар. Толстый. Второе межреберье, среднеключичная линия. По верхнему краю третьего ребра.

— Вы хотите проткнуть ему грудь еще раз?

— Да. Выпустить воздух. Сбросить давление. Давление упадёт, средостение начнёт возвращаться, венозный возврат восстановится. Лёгкое получит возможность расправляться.

Лицо пострадавшего стало еще темнее. Свистящий вдох сделался тише. Межреберные промежутки втягивались глубже.