Петербургский врач 4 (СИ), стр. 41

Григорий Семёнович ждал у скамейки, сняв шляпу. Невысокий, плотный, с залысинами и аккуратной бородкой клинышком. Увидев Михаила, вскочил, как гимназист, когда в кабинет входит преподаватель.

— Благодарю, что приехали, — сказал Михаил. Он огляделся и двинулся по тропинке вглубь рощи. Григорий Семёнович молча пошел рядом.

Некоторое время шли без слов. Михаил заговорил первым.

— Мальчишка, у которого взорвалась бомба. Вы знаете, о ком я.

— Конечно знаю.

— Он жив. Его забрали из больницы, и сейчас его прячут. Вопрос в том, где и как долго это продлится.

Григорий Семёнович промолчал, ожидая продолжения.

— Меня беспокоит не то, что он жив, — сказал Михаил. — Меня беспокоит то, что он может заговорить. Он знает, кто с ним общался. Он знает, от кого получил материалы. Пока он был готов умереть, это не имело значения. Но теперь, полагаю, обстоятельства изменились.

Он помолчал.

— Взрыв в собственных руках, ожоги, операция, долгое выздоровление. Такие вещи отнимают решимость. Человек, который вчера шел на смерть, сегодня хочет жить. А человек, который хочет жить, делает глупости.

— Вы полагаете, он сдаст тех, кто стоит выше? — спросил Григорий Семёнович.

— Я полагаю, что по цепочке могут выйти на всех нас. Либо полиция, если мальчишка заговорит на допросе, либо его отец, который, насколько мне известно, в ярости от того, что кто-то вложил его сыну бомбу в руки, и от него можно ожидать чего угодно.

Тропинка повернула. Впереди открылась маленькая поляна, заросшая пожухлой травой. Михаил остановился.

— Мне нужно знать, где он находится.

— Это может оказаться непросто, — осторожно заметил Григорий Семёнович. — Его увезли и спрятали.

— У меня есть мысль. Не уверен, что она верна. Говорю вам это как человек, привыкший не доверять даже собственным гипотезам, пока они не подтверждены. Но я не исключаю следующего.

Он повернулся к собеседнику.

— Операция, которую провели мальчишке, была сложной. Прокол горла, трубка, какие-то манипуляции, которые местный врач повторить не в состоянии. Самое разумное для людей отца — сделать так, чтобы тот, кто оперировал, продолжал за ним присматривать.

Григорий Семёнович чуть наклонил голову.

— Вы думаете, они привлекут больничного врача?

— Я думаю, они уже это сделали или сделают в ближайшее время. Как его фамилия? Дмитриев?

— Дмитриев.

— Вот. Последите за ним. Решите этот вопрос. Куда ходит, куда ездит, с кем встречается. Только осторожно, Григорий Семёнович. Никакой спешки. Любая неловкость обернется для нас бедой.

— Понимаю.

— Возможно, Дмитриев сам выведет нас к тому месту, где прячут мальчишку. А дальше будет видно.

Григорий Семёнович надел шляпу и коротко кивнул.

Глава 14

За Адой я заехал около семи. Кучер остался ждать на улице, а я поднялся на ее этаж по уже ставшей хорошо знакомой лестнице с облупившимися перилами.

Она открыла сразу, не спрашивая, кто за дверью. На ней было темно-зеленое платье с высоким воротником и камея на шее. Ада готовилась к вечеру.

— Я опоздал?

— Нет, что ты.

Комната за ее спиной выглядела так, будто по ней прошелся небольшой вихрь. На стуле громоздились платья, на столе стояла раскрытая пудреница, рядом лежала тетрадь, вероятно, со стихами, заложенная карандашом.

— Мне нужна еще минута.

Минута растянулась на десять. Ада дважды меняла брошь, один раз переколола волосы и долго искала перчатки, которые обнаружились под подушкой. Я стоял у окна и разглядывал корешки книг на полке. Бодлер, Верлен, Бальмонт. Сологуб. Тонкий сборник без обложки. Куда-то она подевалась.

— Готово, едем.

На лестнице она взяла меня под руку. Каблуки простучали по ступеням. Внизу пахло мокрым камнем.

Кучер уже дремал на козлах. Лошадь переступала копытами по мостовой. Октябрьский вечер стоял сырой, без ветра, фонари горели желтым. Я помог Аде подняться в коляску, сел рядом. Она подвинулась ближе, чем требовали приличия. Гораздо ближе. Но я совершенно не против. И черт с ними с приличиями.

— Сегодня будет Волошин, — сказала она так, как говорят о втором пришествии. — Максимилиан Александрович. Он только что из Парижа.

— Я помню.

— Ты должен его услышать. Это совсем другое. Не Блок, не Бальмонт. Он не лучше и не хуже, но он читает, и ты видишь горы, и море, и храмы древних богов.

Я кивнул.

Коляска покатила по мостовой. Та была мокрой после дневного дождя, колеса шуршали по булыжнику.

— Там, помимо других, будут новые люди, — Ада заправила выбившуюся прядь под шляпку. — Реалисты. Студенты с политическими идеями. Они считают нас бездельниками.

— А вы?

— А мы считаем их варварами. Эта любовь взаимна.

Квартира вдовы Бартеневой на Кирочной мне тоже уже знакома… и никуда с момента ее прошлого посещения не переместилась. Тот же подъезд, та же крутая лестница, тот же коврик перед дверью. Но внутри сегодня немного иначе. Народу набилось вдвое больше, чем в прошлый раз. Воздух стоял сизый от папиросного дыма. Стулья расставлены рядами, как в маленьком театре. У дальней стены теперь была устроена импровизированная сцена: мебель сдвинута, пустое пространство.

Бартенева встретила Аду поцелуем в обе щеки.

— Деточка, я так рада. А это ваш… извините, лицо помню, а имя вылетело из головы.

— Мой друг, Вадим.

— Очень приятно. Проходите, проходите. Бутерброды на столике, чай в самоваре.

В гостиной я насчитал человек под сорок. Лица в основном незнакомые. Публика явно делилась на несколько лагерей, и это бросалось в глаза. Справа, ближе к окнам, сидели парни с длинными волосами, девушки в темных платьях с крупными медальонами. Некоторые курили папиросы в мундштуках. Одна дама в лиловом тюрбане читала что-то вслух подруге, та театрально закатывала глаза.

Слева, у двери в кухню, стояли кучкой человек семь-восемь совсем другого сорта. Короткие стрижки, на некоторых даже косоворотки, у одного на груди красный бант, небрежно заткнутый под жилет. Студенты, такое впечатление. Те самые, о которых говорила Ада. Лица сосредоточенные, голоса самоуверенные. Один из них, рыжий и широкоплечий, сидел на подоконнике, болтая ногой, и оглядывал гостиную с выражением человека, случайно сюда забредшего.

Ада потянула меня за рукав.

— Пойдем, я тебя познакомлю.

Следующие несколько минут я жал руки, кивал, запоминал и забывал имена. Некто Вершинин, критик из «Мира искусства», лысоватый и нервный, со странной привычкой потирать мочку уха. Поэтесса Лидия Столярова, лет тридцати, высокая, с резким профилем и громким голосом, которая тут же принялась расспрашивать меня о моем отношении к «новому идеализму». Я ответил что-то уклончивое. Молодой человек по фамилии Громов, издатель маленького журнала «Зеленый луч», тираж которого, как мне шепнула на ухо Ада, не превышал сотни экземпляров. Он подарил Аде номер с ее стихами. Она приняла его так, будто ей вручили орден.

Студенты знакомиться не рвались. Рыжий с подоконника только мрачно кивнул мне издалека.

Бартенева звякнула ложечкой по стакану. Шум утих.

— Господа, мы начинаем. Первой читает Лидия Столярова.

Та встала, прошла на «сцену». Побледнела. Откашлялась. Раскрыла тетрадь.

Она читала тихо, почти шепотом, и это заставляло наклоняться вперед, чтобы расслышать. Стихи были о туманах, о бледных цветах, о крови, капающей на белый мрамор. Что-то про отраженье в темной воде и голоса, зовущие с того берега. Стихи были красивые. Пожалуй, слишком красивые. Как фарфоровая чашка, которой не пользуются.

Часть публики вздыхала. Дама в лиловом тюрбане прижала руки к груди. Вершинин кивал ритмично, как метроном. Лидия закончила, и ей захлопали.

Из угла, где сидели студенты, кто-то громко фыркнул. Рыжий на подоконнике скрестил руки на груди и покачал головой. Поэтесса этого не заметила. Или сделала вид.