Петербургский врач 4 (СИ), стр. 40

Утеман взял мешок, повертел в руках. Нажал, отпустил. Камера чуть просела, но дощечки и пружинки, которые Тимофей приладил по бокам, распрямили ее обратно. Воздух с тихим шипением втянулся внутрь.

— Но есть проблема, — продолжил я. — Если врач сожмет мешок слишком сильно, давление может повредить легкие. Альвеолы, мельчайшие пузырьки, из которых состоит легочная ткань, не выдерживают избыточного давления и рвутся. Это смертельно.

Я показал на латунный цилиндр, привинченный к выходной трубке.

— Поэтому здесь стоит предохранительный клапан. Когда давление превышает сорок сантиметров водяного столба, пружина сжимается, клапан открывается и стравливает лишний воздух наружу. Со свистом, чтобы врач слышал.

— Покажите.

Я сжал мешок резко, со всей силы. Латунный клапан свистнул, выбросив струю воздуха. Утеман кивнул.

— А это, — я достал из мешка керосиновый бидон и стеклянную трубку, — тренажер. Чтобы врач научился сжимать мешок с правильным усилием и не доводил до срабатывания клапана. Перестраховка, вдруг клапан засорится или выйдет из строя по другим причинам.

Утеман слушал, не перебивая. Потом взял бидон, постучал по нему костяшкой пальца, заглянул внутрь.

— Господин Дмитриев, я не врач. Но я двадцать лет произвожу резиновые изделия и понимаю, когда передо мной вещь, которую будут покупать. Вашу трубку будут покупать. И этот мешок тоже будут покупать. Может быть, даже охотнее, чем трубку.

— Поэтому я здесь. Мне нужна помощь в разработке промышленного образца. То, что вы видите, это прототип. Кустарный. Футбольная камера, аптечные трубки, самодельный клапан. Работает, но патентовать в таком виде бессмысленно.

— Слабая привилегия, — кивнул Утеман, затем откинулся в кресле, побарабанил пальцами по столу.

— Что вы предлагаете?

— Ваши инженеры помогут мне переработать конструкцию для серийного производства. Правильные материалы, правильные допуски, надежные клапаны. Я получу образец, который можно запатентовать. А после этого мы заключим договор на производство. С вашим заводом. На тех же условиях, что и с трубками.

— Авторские отчисления с каждого проданного изделия?

— Да.

Утеман помолчал. Посмотрел на мешок, на клапан, на бидон.

— Хорошо. Я дам вам инженера. Лучшего, который у меня есть. Шварц, из берлинской школы. Вы сядете с ним сегодня, сейчас, и проработаете все до последнего винта. После этого патентуйте. Когда привилегия будет у вас на руках, приходите ко мне, и мы поговорим о производстве.

Он нажал кнопку на столе. Через минуту вошел секретарь.

— Пригласите ко мне Генриха Карловича.

Секретарь кивнул и вышел. Утеман повернулся ко мне.

— Шварц, повторю, толковый инженер. Не стесняйтесь спорить с ним, если он предложит что-то, что противоречит вашим медицинским требованиям. Он привык к промышленной логике, а вы знаете, что нужно врачу. Истина посередине.

— Благодарю вас, Франц Францевич.

— Не благодарите. Это решение будет полезно нам всем.

Он встал, протянул мне руку.

Шварц оказался высоким тощим немцем лет тридцати пяти, с длинным лицом и аккуратными бакенбардами. Глаза за толстыми стеклами пенсне смотрели цепко и внимательно. Говорил он по-русски правильно, но, в отличии от Утемана, с заметным акцентом, и часто вставлял немецкие технические термины.

Его кабинет был вдвое больше кабинета Утемана и в сто раз беспорядочнее. Чертежные столы, рулоны кальки, образцы резины на полках, стальные формы, измерительные приборы. На стене висел плакат с разрезом вулканизационного пресса.

— Покажите, — сказал Шварц, сев за стол и пододвинув к себе лист чистой кальки.

Я выложил перед ним мешок и начал объяснять. Тимофей стоял рядом и показывал внутреннее устройство клапана, разобрав его прямо на столе. Шварц слушал, задавал вопросы, делал быстрые карандашные наброски. Через несколько минут он отложил карандаш и посмотрел на меня.

— Принцип ясен. Замечания, если позволите. Первое. Ваш предохранительный клапан работает на витой пружине. Это ненадежно. Пружина устает, теряет упругость, калибровка сбивается. Через полгода ваш клапан будет срабатывать при тридцати сантиметрах вместо сорока, или наоборот, при пятидесяти.

— Что предлагаете?

— Пластинчатый клапан. Тонкая металлическая пластина определенной толщины, закрепленная над отверстием. Давление отгибает ее ровно на столько, на сколько позволяет жесткость металла. Не нужна пружина, не нужна регулировка. Жесткость пластины задается раз и навсегда на заводе, при изготовлении.

— А точность?

— Плюс-минус два сантиметра водяного столба. При правильном подборе металла и толщины.

Я кивнул. Это было лучше, чем мой вариант. Но я, в принципе, и относился к своему варианту, как к черновому.

— Второе, — продолжил Шварц. — Впускной и выпускной клапаны. У вас они сделаны из кусочков резины, вручную вырезанных. Для серийного производства это не годится. Нужны штампованные мембраны одинаковой толщины и эластичности.

— Согласен.

— Третье. И самое главное.

Он взял камеру, сжал, отпустил. Камера медленно расправилась, дощечки щелкнули.

— Вот это все, — Шварц ткнул пальцем в дощечки и пружинки, — не нужно.

— Без них камера не расправляется сама. Врач сжал мешок, выдавил воздух, а дальше? Мешок должен набрать воздух обратно, — сказал я, хотя понимал, к чему он клонит.

— Именно. Но не с помощью этих подпорок. Послушайте. У вас здесь обычная футбольная камера. Она мягкая, тонкостенная, предназначена для того, чтобы ее надувать изнутри и пинать ногой. Она не предназначена для того, чтобы расправляться самостоятельно. Поэтому вам и пришлось городить каркас.

Он встал, подошел к полке и снял оттуда несколько образцов резины разной толщины.

— Мы делаем другой мешок. Из специальной резиновой смеси с повышенным содержанием каучука и точно рассчитанной толщиной стенки. Стенка достаточно жесткая, чтобы после сжатия мешок сам принимал прежнюю форму и всасывал воздух через впускной клапан. Достаточно мягкая, чтобы врач мог сжать его одной рукой без чрезмерного усилия.

— То есть сама резина сама должна работать как пружина.

— Именно так, да. Мы делаем специальную форму для вулканизации. Мешок выходит из пресса уже нужной жесткости. Никаких дощечек, никаких пружин, никаких лишних деталей. Только мешок, клапаны и соединительная трубка.

Я посмотрел на Тимофея. Тот важно и понимающе закивал.

— Это ведь меняет все, Вадим Александрович, — сказал он. — Вдвое меньше деталей. Вдвое проще.

— Генрих Карлович, а форма мешка? — спросил я. — Сферическая, цилиндрическая, овальная?

— Овальная, сплюснутая с боков. Чтобы удобно ложилась в руку. Мы подберем точные размеры под мужскую ладонь, но со скидкой на то, что работать с ним будут и женщины-фельдшеры. Объем полтора литра, вы правильно рассчитали, этого достаточно.

Следующие два часа мы работали втроем. Шварц чертил, я объяснял.

Отдельно проработали тренажер. Шварц предложил заменить керосиновый бидон на штампованный жестяной цилиндр стандартного размера, а самодельный стеклянный манометр на промышленную стеклянную трубку со шкалой. Резиновый пузырь внутри оставили, он эффективно имитировал сопротивление легочной ткани.

Скоро (а если точнее, то не очень), на столе лежали два комплекта чертежей: дыхательный мешок и тренажер. Шварц расписался на каждом листе, поставил дату. Тимофей смотрел на чертежи молча, почти с благоговением. Увидел, как его кустарная поделка превратилась в настоящий прибор.

Мы попрощались со Шварцем. Он пожал мне руку и сказал, чтобы я не тянул с заявкой, время, по его словам, это единственный ресурс, который нельзя купить.

Они встретились в дальнем конце Елагина острова, где аллеи переходили в нехоженые тропинки между старыми дубами. Михаил выбрал это место сам: ни случайных прохожих, ни кого-то еще. Только вороны да мокрая листва под ногами.