Петербургский врач 4 (СИ), стр. 38

— Что еще о нем известно?

— Живет на Суворовском проспекте, в доходном доме. Один, без семьи. Раньше работал секретарем у частного врача Извекова, того самого, которого обвиняют в мошенничестве.

— Вот что, — сказал мужчина. — Следите за ним. Аккуратно. Куда ходит, с кем встречается, кто к нему приходит. Каждый день. Если он пойдет в полицию, в охранное отделение, к жандармам, я хочу знать об этом в тот же час.

— Сделаем.

— А пока, — мужчина откинулся в кресле, — пока пусть ездит. Пусть лечит. Но я хочу знать о нем все.

…Азеф сидел в кресле, заняв его целиком. Тучное тело расплылось по подлокотникам, жилетка натянулась на животе. Лицо было сонное, равнодушное, с тяжелыми веками. Он держал стакан двумя пальцами и разглядывал вино на свет.

Куратор стоял у окна, чуть отодвинув штору. Худой, подтянутый, в штатском сюртуке.

— Евгений Филиппович, я хотел бы обсудить один эпизод, — сказал он. — На прошлой неделе в районе Таврического сада произошел взрыв. Молодой человек, по всей видимости, готовил бомбу, и как это нередко бывает, что-то пошло не так. Часть взрывчатки взорвалась, но ему, можно сказать, повезло. Лицо цело, глаза целы, только ожог дыхательных путей, который мог бы его убить, но ему за секунды вставили в горло трубку. А потом кто-то забрал его прямо из операционной, направив на врачей револьверы.

Азеф отпил вино. Поставил стакан на подлокотник.

— Слышал об этом.

— И?

— Это не наши. Я не знаю, кто это. Скорее всего, группа, в которой состоит этот бомбист-неудачник, еще ничего не успела сделать. Во всяком случае, во всех случаях взрывов можно или точно знать, кто это, или хотя бы догадываться. И никто бы из известных мне не помчался в больницу с револьверами утаскивать пострадавшего члена группы.

Куратор отпустил штору и повернулся.

— Вы полностью уверены, что это не ваши? В прошлый раз говорили, что некоторые люди действуют без вашего ведома и хотели с этим разобраться.

— Абсолютно, — Азеф поднял на него глаза. Тяжелые, чуть навыкате, без всякого выражения. — Ни один человек из Боевой организации не имеет к этому отношения. Уж это я бы знал.

— Тогда все-таки кто?

Азеф пожал плечами. Движение было ленивое, но куратор знал, что эта лень обманчива.

— Группа, о которой я ничего не знаю. Молодые, скорее всего. Горячие головы, решили работать сами.

— Это предположение или информация?

— Предположение. Но я, повторю, навел справки. Парень, которого привезли в лечебницу, по описанию не совпадает ни с кем из известных мне людей. Ни из наших, ни из анархистов, ни из польских групп.

Куратор прошел к столу.

— Меня беспокоит другое. Кто-то забрал этого человека из больницы. Вооруженные люди. Организованно, быстро, удивительно слаженно. Одного из врачей заперли в подвале. Это не дети. Но кто они — непонятно. Каких-либо документов не обнаружено ни у мальчишки в больнице, ни в квартире.

— Согласен, — Азеф кивнул. — Либо за мальчишкой стоит кто-то серьезный, либо вмешательство… — он помедлил, — серьезных людей не связано с этой его деятельностью.

— Как нам все выяснить?

— Помните, я говорил вам о том, что у в нашей организации чувствуется влияние кого-то постороннего… невидимого кукловода. Того, о ком я не знаю. Кто стоит за исчезновением Быстрова.

— Да, разумеется. У вас появились подозрения, кто это? Или вы отказались от этой мысли?

— Нет, не отказался. Но конкретных имен я пока назвать, к сожалению, не могу. Однако я уверен, что рано или поздно смогу все узнать.

Куратор сел за стол.

— Какая связь с этим взрывом у Таврического?

— Может быть, никакой. А может быть, прямая. Кто-то действует параллельно, за пределами известных мне групп. Если я узнаю, кто стоит за этим парнем, возможно, я пойму, кто лезет в наши дела.

— Вы хотите сказать, что тот, кто тайно влияет на вашу организацию, и тот, кто стоит за этим бомбистом, одно лицо?

— Я не хочу этого сказать, — Азеф поправил жилетку на животе. — Я говорю, что нитки могут сойтись в одной точке. А могут и не сойтись. Когда узнаю, скажу вам первому.

Куратор посмотрел на Азефа, затем на второй стакан с вином, стоявший на столе, будто раздумывая, стоит ли его пить.

— Хорошо. Узнавайте. Но аккуратно.

— Разумеется, — Азеф улыбнулся. Улыбка была короткая, механическая, не затронувшая глаз. — Как всегда.

Куратор поднялся, застегнул пуговицу сюртука. Попрощался с Азефом и пошел к двери. Затем обернулся.

— Евгений Филиппович, я хочу, чтобы вы понимали. Мы не будем мешать вам избавиться от мешающих людей… но перед этим мы должны знать, кто это. Иначе будет нехорошо. Очень нехорошо.

Азеф по-прежнему сидел в кресле, тяжелый, неподвижный.

— Не беспокойтесь. Я все скажу.

Куратор кивнул и вышел. Шаги затихли на лестнице.

Азеф остался один. Он налил себе еще мадеры, отпил и прикрыл глаза. Его лицо по-прежнему не выражало ровным счетом ничего.

Глава 13

В лечебницу я пришел почти затемно. Сторож даже в окно выглянул, когда я подходил. Наверное, буркнул что-то про не совсем ненормальных.

Во дворе было тихо. Из кухни тянуло дымом. Дровяной сарай темнел, около него стояли четыре клетки. Тимофей сделал их на совесть: крепкие деревянные рамы, проволочная сетка, откидные дверцы на щеколдах. Неподалеку торчала будка Рыжика.

Рыжик выскочил, сунулся носом мне в колено, завилял хвостом. Я присел, осторожно взял его за голову, повернул к свету. Царапина на левом ухе, которую я позавчера обработал зеленкой, подсохла окончательно. Корочка зеленоватая, плотная, кожа вокруг чистая, без красноты и припухлости. Пес не дергался, когда я трогал ухо. Никакого дискомфорта.

Ну и хорошо. Хотя я прекрасно понимал, что эта ранка затянулась бы и без моего вмешательства. Неглубокая рваная царапина у здорового молодого пса, нормальный иммунитет, чистый воздух, хорошее питание. Зеленка здесь сработала просто как защитная пленка, не более. Но суть эксперимента была в другом: доказать, что раствор бриллиантового зеленого не раздражает ткани, не вызывает ожогов, не дает аллергической реакции. Рыжик это подтвердил. Годится. Сегодня-завтра покажу пса провизору — нынешнему главному местному тормозу прогресса.

Потрепав пса по загривку, я направился к клеткам.

Собакам, для лечения которых я применил более тяжеловесный пенициллин, стало явно лучше. Об этом можно было говорить уже без осторожности, как об очевидном. Действует, черт побери, действует! Хорошая гниль (то есть пенициллин) побеждает плохую гниль, которая в ране. Медицинскому сообществу это еще предстоит с трудом осознать. Желательно без криков и истерик, хотя понятно, что это невозможно. Я даже вспомнил анекдот про урок иностранного языка в школе: «дети, поймите это правило… нет, дети, лучше запишите, потому что понять это невозможно».

Я заново перевязал собак, закрыл клетки, выбросил грязные бинты, вымыл руки. Жестяные воротники, которые мы с Тимофеем надели собакам, чтобы те не срывали повязки, работали исправно. Ни одна повязка не была повреждена. Грамотное инженерное решение, пусть и примитивное.

Четыре собаки. Четыре разных типа гнойно-воспалительного процесса. Все четыре реагируют на пенициллиновую мазь положительно. Ни одного ухудшения, ни одного побочного эффекта. Грануляция, снижение отека, исчезновение гноя, нормализация температуры тканей. Это еще не статистика, но направление очевидно.

В восемь начался утренний обход. Он прошел без происшествий: трое выписных, двое новых, перевязки, назначения. Рутина. В хирургии нет ничего лучше рутины, она означает, что никто не умирает.

После обхода я поднялся к Беликову. Он стоял у окна в своем кабинете. Наверное, о чем-то размышлял. Но, как говорил персонаж одного фильма, тут не думать, тут действовать надо.