Петербургский врач 4 (СИ), стр. 37

Зайцев молча рассматривал обработанную царапину. Ярко-зеленое пятно на рыжей шерсти выглядело нелепо, но рана была полностью покрыта.

— Преимущество перед йодной настойкой есть?

— Меньше раздражает кожу. Не вызывает ожога, в отличие от концентрированного йода. Подходит для обработки мелких ран, ссадин, порезов. Простое и дешевое средство.

— Вы действительно удалили примеси? — спросил Зайцев.

— Свинец, цинк, мышьяк. Все, что попадает в краситель при промышленном производстве. После трех циклов перекристаллизации в спирте их не остается.

Зайцев вернул мне склянку.

— Любопытно, — сказал он. — Но одного опыта на собачьем ухе для выводов недостаточно. Да и оно должно еще зажить.

— Разумеется. Поэтому я хотел бы провести очистку красителя у вас на глазах. Покажу весь процесс. Вы сами увидите, какой осадок дает первая фильтрация.

— Где?

— В мастерской Тимофея.

Зайцев помолчал, глядя на зеленое пятно на ухе Рыжика. Пес уже вырвался из рук Гаврилы и носился по двору.

— Хорошо, — сказал провизор. — Покажите.

— Через несколько часов. Надо доставить оборудование и сделать вытяжку.

Горелку, колбы, фильтровальную бумагу, воронку, весы, спирт я привез уже через час. Тимофей тем временем сделал из жестяной трубы вытяжку.

После обеда я собрал врачей и провизора в мастерской. Народу набилось много. Кроме Беликова, Веденского, Кулагина и Зайцева, пришли Мохов и Трофимов.

Процесс был тот же, что и дома. Два золотника фабричного порошка в четырех унциях спирта, нагрев, фильтрация. Когда горячий раствор прошел через бумагу, я показал фильтр провизору. На белой бумаге остался серый маслянистый осадок.

— Вот это, — сказал я, — тяжелые металлы. Свинец, цинк, предположительно мышьяк. Все, что делает фабричный краситель ядовитым.

Зайцев взял фильтр, рассмотрел осадок, кивнул.

— Дальше колбу нужно оставить остывать до завтра, — объяснил я. — На дне выпадут кристаллы. Потом я промою их холодным спиртом, повторю перекристаллизацию и через два дня покажу вам готовый продукт.

— Это займет три дня? — уточнил Зайцев.

— Около того. Два цикла перекристаллизации и ночная сушка. Можно ускорить, но лучше не надо.

Провизор молча кивнул.

— Иван Павлович, — обратился я к нему. — У меня есть готовый раствор. Тот, который я сделал дома тем же способом. Хочу оставить вам склянку, чтобы вы могли исследовать его в аптеке.

Я достал из кармана небольшую склянку с этикеткой и протянул Зайцеву. Тот взял, повертел в пальцах. Прочитал надпись: «Sol. Viridis nitentis spirituosa 2%».

— Оставьте, — сказал он. — Спасибо. Посмотрю.

Все разошлись. Тимофей подошел к верстаку и заглянул в колбу, где остывал зеленый раствор.

— Вадим Александрович, а зеленка-то ваша, она жжется?

— Нет. Почти не жжется.

— А то у меня палец вчера. Совсем немного.

Я принес вторую склянку, обработал ему царапину на указательном пальце. Тимофей покрутил зеленый палец перед глазами и хмыкнул.

— Красиво.

А ближе к вечеру во дворе появился мальчишка. Конверт надписан знакомым острым почерком, бумага пахла чем-то цветочным. Ада.

Записка была короткой. Ада приглашала меня на литературный вечер завтра, на ту же квартиру вдовы Бартеневой, к восьми. «На этот раз, — писала она, — все будет иначе (хорошо это плохо, не знаю). Ожидают Максимилиана Волошина, о нем ходят удивительные слухи. Его стихи вызывают истерику у одних и восторг у других. Говорят, что на последнем его чтении двое критиков чуть не подрались. Приходите непременно, возможно, будет скандал! Разумеется, я не одобряю скандалы, но интересно же ужасно. Ваша А.»

Я перевернул записку и написал на обороте: «Буду. В.» Отдал мальчишке копейку и записку. Тот сунул монету в карман и убежал.

Максимилиан Волошин. Имя мне мало чего говорило. Впрочем, имена символистов, акмеистов и прочих «истов» мне вообще были мало известны. О Волошине я что-то слышал, но что — сказать не могу.

А скандал — это действительно интересно, усмехнулся я.

Потом настало время лечения бедолаги-бомбиста. Коляска уже ждала недалеко от больницы.

Высокий молча открыл дверцу. Второй, коренастый, стоял чуть поодаль.

— Добрый вечер, — сказал высокий. — Извольте, Вадим Александрович.

Черная повязка на глаза. Экипаж тронулся, и я откинулся на спинку сиденья.

Ехали долго. Минут сорок, может, больше. Повороты, мосты. Подковы стучали то по булыжнику, то по деревянной мостовой. Мне кажется, другим путем везли меня, даже немного петляя, чтоб я не запомнил дороги. Надо же, как перестраховываются.

Кто-то из моих спутников молчал всю дорогу. Второй пару раз кашлянул.

Экипаж остановился. Меня вывели, провели по каменным ступеням, через дверь, по коридору. Сняли повязку.

Тот же дом. Та же комната. Тяжелые гардины, ковер на полу, запах лекарств. На кровати лежал парень. Выглядел он лучше, чем в прошлый раз. Глаза открыты, взгляд осмысленный.

Врач все тот же.

— Добрый вечер. Канюлю я сменил. Стерилизовал кипячением, как вы сказали.

Я подошел к пациенту. Парень следил за мной глазами, но не двигался. Повязка на горле была свежей, наложена аккуратно. Я осторожно размотал бинт.

Стома выглядела чище. Воспаление вокруг разреза спало. Края раны были розовыми, не багровыми. Гной не скапливался. Канюля сидела правильно, дыхание через нее шло свободно.

— Хорошо, — сказал я. — Воспаление уходит. Продолжайте менять канюлю раз в сутки. Перевязку делайте дважды. Мазь наносите тонким слоем вокруг стомы.

— И еще… Стоит ли мне приходить сюда дальше? Вы справитесь сами. Если что-то пойдет не так, температура поднимется или гной появится, тогда присылайте за мной немедленно. Но в остальном рана заживает нормально.

Врач вздохнул.

— Отец мальчика настаивает. Хочет, чтобы все было, как он выразился, «максимально надежно». Пожалуйста, приезжайте.

Я вздохнул.

— Хорошо. Буду, пока в этом есть необходимость.

В коридоре ждал высокий. Он протянул мне конверт. Такой же плотный, как вчера. Я сунул его во внутренний карман сюртука, не открывая. Ясно и так, что внутри.

— Благодарю, — сказал я.

Хотя благодарить не следовало бы. Я здесь не совсем по собственной воле. Ну да ладно, буду вежливым. Хотя поймут ли, что это всего лишь вежливость?

Снова повязка, снова экипаж, снова долгая дорога по ночному городу.

Дома я вскрыл конверт. Четыре двадцатипятирублевые бумажки. Сто рублей. Ровно столько же, как в прошлый раз.

Интересная, однако, жизнь. Утром перевязываю гнойных собак, а вечером еду с завязанными глазами лечить сына неизвестного, но явно очень богатого петербургского вельможи.

А еще записка от поэтессы, которая приглашает на скандал.

Ладно. Пора спать. На поэтический скандал надо идти хорошо выспавшимся.

Мужчина стоял у окна своего кабинета и смотрел на темный сад. Деревья качались. Огонь в камине бросал красные тени на книжные шкафы и турецкий ковер.

Дверь открылась. Вошли двое. Высокий и коренастый.

— Ну что? — спросил мужчина, не оборачиваясь.

— Уехал. Отвезли, как обычно.

— Что врач говорит?

— Рана заживает. Воспаление почти прошло. Мазь, которую этот Дмитриев привозит, работает.

Мужчина отвернулся от окна и сел за стол. Лампа с зеленым абажуром освещала только бумаги перед ним. Лицо оставалось в полутьме.

— Кто он такой?

— Вадим Александрович Дмитриев, мещанин, двадцати пяти лет, — доложил высокий. — Работает в городской лечебнице на Тверской. Насколько известно, диплома врача не имеет, числится палатным надзирателем, но фактически лечит. Это еще требует уточнения, но скорее всего информация верна. Почему не получил диплома — пока непонятно.

— Не имеет диплома и при этом делает редкие операции.

— Так точно.

Мужчина побарабанил пальцами по столу. Перстень с синим камнем тускло блеснул.