Петербургский врач 4 (СИ), стр. 30

— Какой выход?

Врач снял очки и надел обратно. Жест получился весьма нервный.

— Я скажу вам прямо, ваше сиятельство. Идеальным решением было бы, чтобы его наблюдал тот, кто провел операцию. Тот хирург знает, что он там сделал, и чего опасаться. Если возникнет осложнение, он сможет действовать сразу, не тратя времени на то, чтобы разобраться. Это, очевидно, врач очень высокого класса. Такое вмешательство на скорую руку… удивительно. Я же выше головы прыгнуть не могу.

Хозяин кабинета повернулся к двоим.

— Кто его оперировал?

Худощавый потер подбородок.

— Вы не поверите. Молодой парень. На вид лет двадцати пяти, не больше. Высокий, худой, темноволосый. Явно не профессор. Но спас Николая.

— Как он себя вел?

Коренастый ответил.

— Очень спокойно. Когда… когда мы подумали, что Николай мертв… и сказали, что сейчас убьем его, он стоял и объяснял, что пациент жив. Голос спокойный, руки не дергаются. Или храбрый, или привык к таким вещам. А может, и то и другое. Необычно.

Хозяин кабинета посмотрел в сторону и вздохнул.

— Мы сможем его использовать? Каким-то образом заставить наблюдать за Николаем?

Двое переглянулись. Коренастый развел руками.

— Надо подумать, ваше сиятельство. Узнать, кто дежурил в ту ночь, где живет и прочее труда не составит. Но как к нему подступиться, это вопрос.

Худощавый кивнул.

— Дерзкий он. Но попробовать можно.

Хозяин кабинета повернулся к врачу.

— Алексей Константинович. Езжайте к Николаю. Не отходите от него ни на шаг. Если не дай Бог что-то случится, сразу пошлите Степана. Я сообщу, что будет дальше.

Врач быстро вскочил на ноги.

— Я сделаю все, что в моих силах, ваше сиятельство.

Хозяин кабинета кивнул. Врач постоял секунду, и, не дождавшись указаний, вышел. Дверь закрылась бесшумно.

Оставшись втроем, хозяин кабинета поднялся из кресла. Он оказался высоким, тяжелым. Подошел к окну, отодвинул край портьеры. Серый свет лег на его лицо, обозначив сеть мелких морщин и темные круги под глазами. За стеклом тускло блестела вода канала.

Портьера упала на место.

— Почему вы допустили это? Почему, я спрашиваю? Вы вообще понимаете, что случилось⁈

— Ваше сиятельство, мы не могли следить за ним сутками… — испуганно заговорил высокий. — И не могли запрещать ему куда-то идти. И запретить увлекаться идеологией эсеров. Не могли отнимать у него книги, которые он читал. Когда мы сломали ногу тому человеку, чтобы он не общался с вашим сыном и не влиял на него, так Николай приезжал к нему в больницу… Ему нравились эти идеи… не знаю, почему… И он упрямый. Очень упрямый.

Затем тот, кого все здесь называли «ваше сиятельство», вернулся к столу, но садиться не стал. Оперся ладонями о столешницу, навис над лампой. Свет снизу превратил его лицо в резкую маску, залил тенями глазницы.

— Да, вы правы.

И добавил:

— Мне нужен этот врач. Так или иначе.

Утром я сидел в ординаторской и пил чай. За окном моросило. Обычный петербургский октябрь: серая вода с серого неба на серые камни.

Мысли возвращались к вчерашнему вечеру. Квартира Бартеневой, свечи в канделябрах, папиросный дым слоями под потолком. Человек тридцать набилось в две комнаты. Дамы в темных платьях, мужчины с бородками и без, все говорят одновременно и все друг друга перебивают. Кто-то объясняет кому-то, почему тот ничего не понимает в символизме. Второй терпеливо ждет, чтобы объяснить то же самое первому. Ада перепархивает от группы к группе, знакомит меня. «Это мой друг».

Потом вышел Блок. Высокий, кудрявый, с лицом, которое хотелось назвать красивым, хотя в нем не было ничего правильного. Он читал негромко, почти без выражения, и в комнате стало тихо. Даже критики замолчали. Не мой жанр, не моя территория, мне вообще трудно воспринимать поэзию на слух. Но голос делал что-то странное с воздухом в комнате. Люди слушали, не шевелясь. Женщина справа от меня беззвучно шевелила губами, повторяя строчки. Когда он закончил, несколько секунд стояла полная тишина, а потом все заговорили разом, громче прежнего.

Отношения с Адой… Ну что тут сказать. В той богемной среде, в которой она своя, отношения между мужчиной и женщиной складываются легко, без обязательств и без надрыва. Пришли, ушли, были вместе, разошлись. Никто никому ничего не должен. Меня это устраивает. Даже, пожалуй, устраивает больше, чем следовало бы. С Адой хорошо. Она умна, остра на язык, не задает глупых вопросов и не ждет клятв верности. Редкое сочетание. И без нее я бы ни за что не попал в этот странный, но очень любопытный мирок литературного Петербурга. Кто бы еще познакомил меня с Блоком… и с кем еще она может познакомить, можно только гадать.

Договорились, что на следующей неделе она возьмет меня на какой-то диспут о новой русской прозе. Тоже у кого-то на квартире. Весь этот мир существовал параллельно моей больнице, параллельно ранам, операциям, перевязкам и другим повседневным событиям врачебной работы. Два Петербурга в одном городе, и между ними пять минут на извозчике.

Если мы захотим увидеться, то это легко устроить. Мы договорились так. Она живет недалеко от лечебницы. Посыльный добежит за две минуты и отнесет записку. Просто и удобно. Мне понравилась эта необременительная близость. Встретились, провели время, разошлись. Она пишет стихи, я лечу людей. Каждый занят своим. Может, это и неправильно. Но в нашей жизни много чего неправильно.

Пока я думал, чай остыл. Во дворе Никита подметал дорожку, наверное, что-то ворча себе под нос. Обычное больничное утро.

А потом Беликов позвал меня к себе.

— Вадим Александрович, операция по вскрытию перстнещитовидной связки… большая редкость сейчас. Ее в России делают единицы, да и то в больницах побольше и получше оборудованных, чем наша. При полном хирургическом оснащении. А вы ее выполнили, по словам Лебедева, мгновенно. Ночью, за секунды. По словам Лебедева, сделали бы ее даже кухонным ножом. Хотя это и не слишком сложная операция. Просто непривычная.

Я хотел ответить, но он остановил меня.

— Поговорим об этом позже. Сейчас на повестке дня другое, то, с чем вы ко мне приходили.

— Для начала, активированный уголь. Я почитал кое-какую литературу, принцип мне понятен. Обычный уголь пористый, но пор мало, и они крупные. Ваш метод прокаливания, если я верно разобрал, увеличивает число пор во много раз. Соответственно, площадь поверхности растет, и уголь впитывает токсины значительно активнее.

— Совершенно верно.

— Думаю, ничего против никто говорить не будет. Уголь и сейчас применяют при кишечных расстройствах, при отравлениях, хотя, честно говоря, мне всегда казалось, что толку от него немного. Если ваш метод действительно повышает всасывающую способность, это понять несложно.

Беликов откинулся на спинку стула. Стул скрипнул.

— Сделаем так. Я попрошу в аптеке побольше угля, обычного, какой есть в наличии. Дам вам Тимофея. Вдвоем подготовите образцы. После чего покажем провизору тот опыт, о котором вы говорили, с красителем.

— С метиленовой синью.

— Именно. Берем два стакана с раствором красителя, в один кладем обычный уголь, в другой ваш. Ждем. Смотрим разницу. Это поднимет авторитет в глазах Зайцева, потому что Иван Павлович человек консервативный, новации не любит, но к наглядному опыту отнесется серьезнее, чем к теоретическим рассуждениям.

— Второе. Зеленка, как вы назвали свой препарат. Любопытное слово. В медицине его пока не встречал. Бриллиантовый зеленый — промышленный краситель, и только.

— С ним будет так. Раствор необходимо очистить от примесей на глазах у провизора и Баранова. Баранов ничего не поймет, но его присутствие создаст официальность. А вот Зайцев разбирается в химии. Он догадается, что токсичные компоненты, какие есть в исходном красителе, я почитал о них, ушли при очистке. По крайней мере, мы не отравим пациентов. Это для него ключевой вопрос.