Петербургский врач 4 (СИ), стр. 29

Вечер продолжился. После Блока читал еще кто-то, рыжий Миша, потом одна из девушек, потом мужчина в косоворотке, который оказался не мастеровым, а прозаиком, пишущим о деревне. Его рассказ был тяжелый, мрачный, о мужике, который зарубил лошадь в припадке пьяного бешенства. Слушать неуютно, но написано эмоционально, что называется «от души».

Потом спорили. Долго и запутанно. О символизме, о реализме, о том, нужен ли литературе общественный смысл или достаточно чистого искусства. Критик Александр Леонидович произносил длинные фразы, полные имен и терминов. Рыжий Миша перебивал. Мужчина в косоворотке молчал, курил и презрительно щурился. Блок не участвовал в споре. Он сидел у рояля, пил чай и слушал с тем же отстраненным выражением.

Ада ввязалась в дискуссию. Она спорила с критиком, защищая символистов. Говорила горячо, жестикулируя, с раскрасневшимися щеками. Один раз повернулась ко мне, ища поддержки. Я развел руками. Она рассмеялась и повернулась обратно к оппоненту.

Около двенадцати Бартенева принесла несколько бутылок вина. Вечер понемногу затихал. Люди начали прощаться. Блок ушел одним из первых, тихо, без церемоний, пожав руку хозяйке. Чулков ушел с ним. За ними потянулись остальные.

К полуночи в гостиной осталось человек пять. Ада стояла у окна и разговаривала с художницей Верой. Я допил остывший чай и подошел к ним.

— Нам пора.

Ада кивнула. Мы попрощались с Бартеневой, которая расцеловала Аду в обе щеки и пожала мне руку.

На лестнице было темно. Газовый рожок на площадке третьего этажа не горел. Ада взяла меня под руку.

— Ну? Как вам?

— Блок или вечер в целом?

— Блок.

— Я мало понимаю в стихах. Но было сильно. Это я уловил.

— Вы честный человек, Вадим Александрович. Другой бы начал рассуждать о чем-то далеком.

— Мне хватает латинских терминов на работе.

Она засмеялась. Мы вышли на улицу. Было поздно, но улица еще не спала. Проехал извозчик, где-то хлопнула дверь. Я огляделся и свистнул. Через минуту подкатила коляска, не та, на которой мы приехали, но тоже приличная.

— На Потемкинскую.

Ехали молча. Ада сидела рядом и смотрела на дома, мимо которых мы проезжали. Лицо ее было спокойным и задумчивым. Она больше не улыбалась.

Доехали быстро. Улицы были пусты, коляска катилась легко. У подъезда я расплатился с извозчиком.

— Спасибо за вечер, — сказала Ада. — Мне было хорошо.

— Мне тоже. Берегите голову. Если будет кружиться, пришлите записку.

— Непременно. — Она помолчала. — Вадим Александрович, вы не хотите подняться? На чашку чая. У меня есть хороший чай, не тот, что был у Бартеневой.

— У Бартеневой был хороший чай.

— У меня лучше.

Она смотрела мне в лицо. Прямо, без кокетства, без смущения. Темные глаза блестели в свете фонаря.

— Хорошо, — сказал я.

Парадная дверь была не заперта. Мы поднялись молча. Ада достала ключ, открыла дверь. В квартире было темно. Она зажгла свечу в бутылке из-под вина. Огонек осветил уже знакомую комнату: высокий потолок с осыпавшейся лепниной, выцветшие обои, стопки книг на полу, обшарпанное пианино.

— Садитесь, — сказала она, указав на кушетку. — Я поставлю чайник.

Она ушла на кухню. Зажглась спичка, послышалось шипение газовой горелки.

Я сел. На столе лежала раскрытая тетрадь. Рядом перо с засохшими чернилами на кончике.

Ада вернулась, села рядом, на кушетку.

— Чайник закипит через минуту.

Она смотрела на свечу. Пламя отражалось в ее глазах. Потом повернулась.

Она протянула руку и коснулась моей щеки. Пальцы были прохладные. Легкое касание, почти невесомое. Потом ее рука опустилась на мое плечо и мягко потянула к себе.

Чайник начал тонко свистеть. Но никто не встал его снять.

Глава 9

Кабинет занимал угловую комнату второго этажа. Два высоких окна выходили на набережную, но тяжелые портьеры были задернуты наглухо, и единственным источником света оставалась настольная лампа под зеленым абажуром. Она выхватывала из темноты край письменного стола, бронзовую чернильницу, стопку бумаг. Все остальное тонуло в полумраке.

Человек за столом сидел неподвижно. Крупное, тяжелое лицо, глубокие складки у рта, седые виски. Сюртук расстегнут на верхнюю пуговицу. Ему было лет пятьдесят пять, может, чуть больше. Левая рука лежала на столешнице, пальцы медленно постукивали по сукну.

Напротив, на стульях, расставленных полукругом, сидели трое.

Двое справа держались одинаково: чуть подавшись вперед, локти на коленях. Тот, что повыше, был худощав, жилист, с длинным бледным лицом. Второй, коренастый, шире в плечах, с короткой шеей и тяжелыми кистями рук.

Третий, на крайнем стуле, отличался от них разительно. Худой, лет сорока, в аккуратном темном костюме. Тонкие пальцы сцеплены на колене. Он старался сидеть прямо, но это ему плохо удавалось. Плечи были подняты, и время от времени он касался воротника, будто тот его душил.

Пальцы на столе перестали стучать.

— Вас точно никто не опознает? — голос у хозяина кабинета был низкий, медленный, без выражения.

Худощавый ответил первым.

— Точно, ваше сиятельство. Мы там были недолго. Темный коридор, ночь, на лицах шарфы.

Хозяин кабинета кивнул.

— Документы. В квартире у Николая что-нибудь осталось?

Коренастый качнул головой.

— Я говорил с человеком из охранки.

— Он сказал, что по его сведениям ни в больнице, ни в квартире ничего не нашли. Пациент поступил без документов, имя не установлено. Дежурный врач показал, что доставили молодого человека с ожогом дыхательной системы. Они записали его как неизвестного. Зацепиться полиции не за что, кроме как за внешность — но с похожим лицом в Петербурге тысячи людей.

Хозяин кабинета откинулся в кресле. Он потер переносицу двумя пальцами. Выглядел он как человек, который не спал двое суток.

— Хорошо, — сказал он наконец.

Повернулся к третьему. Тот сразу выпрямился.

— Как его состояние?

Врач сглотнул. Разжал пальцы, снова сцепил.

— В целом, ваше сиятельство, ваш сын стабилен. Температура тридцать семь и шесть, что при такой травме допустимо. Ожоги лица незначительные, кожа вокруг ноздрей и губ повреждена, но это не опасно. Я накладываю мазь. Глаза не пострадали, зрение сохранено. Сознание ясное.

Хозяин кабинета слушал неподвижно.

— Но, — врач запнулся, потом продолжил, — есть проблема. Основная. Я, конечно, от него не отхожу, разве что только к вам приехать. Но дело в том, что спасли его очень необычным хирургическим вмешательством.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— Ему сделали коникотомию. Даже этот термин сейчас мало кто знает. Прокол перстнещитовидной мембраны и введение канюли непосредственно в трахею. Я читал об этом. Процедура описана в литературе, но применяется крайне редко. По существу, это экстренный доступ к дыхательным путям, когда все прочие способы невозможны. Скажу прямо, ваше сиятельство: мне подобного вмешательства видеть не приходилось. И мало кому приходилось. Сам разрез выполнен чисто, канюля стоит правильно, но…

Он замолчал. Хозяин кабинета ждал.

— Но я не знаю, чего ожидать дальше. Ткани вокруг канюли отечны. Отек может нарасти, может спасть. Если трубка сместится, забьется слизью или пойдет воспаление, понадобится быстрое решение. Перевод на классическую трахеотомию, удаление канюли и интубация, или что-то третье. Я не хочу этого от вас скрывать: я не уверен, что справлюсь, если ситуация резко изменится. Обычная трахеотомия мне знакома. Но здесь доступ нестандартный, я опасаюсь, что могу навредить.

Тишина в кабинете стала будто плотнее. Коренастый переглянулся с худощавым.

Хозяин кабинета положил обе руки на стол, ладонями вниз. Пальцы были крупные, с широкими ногтями.