Безликий (ЛП), стр. 409
Пока в его голове роился этот вихрь мыслей, архиепископ Хорамик, напрочь проигнорировав любые защитные меры, толкнул тяжелые створки ворот.
Тяжелый камень со стоном подался внутрь, являя взору необъятные своды главного усыпального зала.
В самом сердце склепа возвышался массивный помост, на котором покоился глубокий, непроницаемо-черный саркофаг.
Вдоль стен тянулись ровные ряды железных канделябров, удерживающих десятки белоснежных свечей, пламя которых тихо и безмятежно горело.
Ни один огонек не дрожал — казалось, само время здесь застыло, не оставив ни малейших следов векового тлена и разрушительного течения пары тысяч лет.
На прямой линии, ведущей от входа к помосту, валялись безжизненные тела. Одни покойники щеголяли в черных суконных пальто и шелковых полуцилиндрах, другие же были облачены в простые рабочие робы и кепки — судя по всему, эти искатели приключений проникли сюда лишь в последние годы.
«Неужто те самые Потусторонние, что сколотили отряд для повторной вылазки? Но как, скажите на милость, им удалось миновать внешние границы? Призрак в человеческой коже и прочие монстры ведь были целехоньки…» — Клейн, раздираемый целой вереницей сомнений, придирчиво вгляделся в трупы.
И увиденное заставило его внутренне содрогнуться от подкатившего страха.
Каждое тело принадлежало глубокому старику: редкие седые пряди волос, пергаментно-сухая, сморщенная кожа и густая сеть старческих пигментных пятен — они походили на немощных восьмидесятилетних старцев.
На останках не угадывалось ни единой раны — казалось, эти люди просто скоропостижно скончались от дряхлости и старости буквально пару дней назад, и плоть еще не успела тронуть гнилостная порча.
«Абсурд! С какой стати столь дряхлым Потусторонним лезть в смертоносный мавзолей? И даже если сам первооткрыватель был стариком, для вылазки он бы точно постарался набрать крепких и молодых помощников… Тут стопроцентно кроется какая-то аномалия!» — Клейн сурово сдвинул брови, вновь сканируя взглядом убранство зала.
Перед мысленным взором тут же вспыхнул образ «Червя Времени», оставленного клоном Амона, и тот самый асимметричный герб диска времени на каменных воротах.
«Неужто способность принудительно старить людей — это один из врожденных талантов семейства Амон? Темная сторона времени… лазейки в самом порядке… Означает ли это, что, высасывая чужое время и заставляя жертву увядать, сами члены рода Амон возвращают себе молодость и продлевают собственное существование? Погодите-ка… То, что эти искатели приключений так легко прорвались к самому сердцу мавзолея, могло быть лишь коварным планом хозяина склепа. Он намеренно заманил их сюда, дабы похитить чужое время ради поддержания собственной жизни…» — строя эти леденящие душу догадки, Клейн устремил взор на возвышающийся на помосте черный саркофаг.
В этот момент Хорамик Хайден плавно вскинул левую руку, ладонью вниз, и веско скомандовал:
— Оставайтесь на месте.
— Слушаемся, Ваше Высокопреосвященство, — без малейших колебаний в один голос отозвались Иконсер и его люди.
Будучи опытными оперативниками официальной структуры, они перелопатили немало оккультных досье и прекрасно знали: в подобных критических ситуациях приказы полубогов подлежат беспрекословному подчинению. Никакого своеволия или неуместной храбрости — иначе ты сгинешь так стремительно, что даже осознать причину собственной гибели не успеешь.
Хорамик устремил взор вперед, намертво зацепившись взглядом за раму картины, лежащую рубашкой вверх у самого подножия помоста.
С прежней кротостью и безмятежностью на лице он неспешным, размеренным шагом двинулся вперед.
«И снова никаких защитных мер? Неужто главная черта полубогов — это банальное безрассудство?» — Клейн завороженно и с легким содроганием наблюдал за происходящим.
Перед его мысленным взором уже вовсю вставала жуткая картина: как у Хорамика один за другим осыпаются зубы, седые волосы выпадают, а кожа покрывается глубокими морщинами увядания.
Один шаг, второй, третий… С виду абсолютно нормальный Хорамик вдруг мелко содрогнулся, а из его тела донесся режущий слух, металлический скрежет трения деталей.
Его шаги начали замедляться, движения сделались деревянными и неестественными, а кожа стремительно налилась пергаментной сухостью.
«Чертовщина какая-то… Это увядание в корне отличается от обычного человеческого старения… Откуда взялся этот металлический скрежет?» — мысленно пробормотал Клейн.
Четыре шага, пять, шесть… Из-под рясы Хорамика донесся резкий звук разрываемой ткани, и что-то с глухим металлическим звоном отлетело прямо на каменные плиты.
Клейн инстинктивно опустил взгляд и обомлел: на полу покоилась шестеренка.
Сплошь покрытая рыжими пятнами ржавчины шестеренка!
Хорамик продолжал упрямо вышагивать вперед, а из его рясы один за другим осыпались предметы: ржавые винты, оплывшие куски воска, пожелтевшие кости и ослабшие пружины… Его фигура становилась всё более хрупкой и пустой, качаясь из стороны в сторону и грозя вот-вот рассыпаться на куски.
«Да он же самый настоящий робот… Ну, выражаясь оккультным языком этой эпохи — живая марионетка…» — на Клейна внезапно снизошло озарение.
Он помнил слова покойного старины Нила: адепты четвертой Последовательности Церкви Матери-Земли превосходно владеют искусством «Создания жизни», а Потусторонние соответствующей Последовательности пути «Универсала» тоже кое-как способны это провернуть.
А ведь Хорамик Хайден как раз и являлся Потусторонним высших Последовательностей пути «Универсала»!
«Выходит, стоящий передо мной Хорамик — это вовсе не его истинная плоть, а лишь искусно сработанная марионетка! Вот почему „Призрачная рама“ оказалась абсолютно бессильна против него — у куклы попросту не было астрального тела! Сам же архиепископ наверняка затаился где-то далеко отсюда… Поистине, величие полубога…» — пока Клейн пребывал в немом благоговении, Хорамик приблизился к помосту, согнул колени и, протянув руки, перевернул лежащую раму лицевой стороной вверх.
В обычных обстоятельствах при исследовании паранормальных усыпальниц искатели приключений всеми силами стараются избегать подобных опрометчивых действий, однако Хорамик принял совершенно иное, дерзкое решение.
Стоило раме повернуться лицевой стороной, как по запечатанному склепу пронесся резкий, завывающий вихрь, мгновенно выжигая безмолвие и невидимые оковы безмятежности.
Десятки свечей на железных канделябрах вспыхнули ослепительным пламенем, ярко озарив усыпальницу, но это пламя стремительно угасало, пока свечи полностью не оплыли и не растаяли без остатка.
Лежащие на полу дряхлые трупы стремительно разлагались, источая тошнотворное зловоние.
Всего за несколько секунд в главном склепе окончательно стемнело, и лишь тусклый свет штормовых фонарей в руках оперативников «Сердца Механизмов» кое-как разгонял обступившую тьму.
Хорамик подобрал с земли раму и, слегка покачиваясь, стал подниматься по ступеням к помосту.
Приблизившись к черному саркофагу, он уперся в него правой ладонью и с силой толкнул крышку.
Под натужный скрип трения тяжелая крышка поддалась в сторону, приоткрывая глубокую щель — похоже, ее и вовсе забыли прибить гвоздями.
Хорамик заглянул внутрь и всё тем же ровным, безмятежным тоном произнес:
— Тела нет.
Проекция Арродеса приблизилась, и Клейн воочию убедился, что внутри саркофаг совершенно пуст. Лишь на самом дне покоилась бледно-золотистая шелковая подушечка, украшенная вышитым изображением причудливого червя с двенадцатью сегментами-кольцами на тельце.
В этот момент Хорамик развернулся, и рама в его руках предстала перед взором Иконсера и его людей.
Хватило одного-единственного взгляда, чтобы Клейн буквально оцепенел.
На холсте красовался портрет улыбающегося молодого человека.
Глубокие черные глаза, темные вьющиеся волосы.
Широкий лоб, худощавое лицо.
В правый глаз был изящно вставлен хрустальный монокль.